ЗА БУТЫЛКУ ВИНА или Как Денис Давыдов Гродно взял

denisdavydov2В ночь на 24 июня 1812 года наполеоновская армия „двунадесяти” языков по трем понтонным мостам, переброшенным через Неман, вступила на территорию Российской империи. И первые шаги ее были и по гродненской земле (граница между Российской империей и вассальным наполеоновской державе Варшавском герцогством проходила в нескольких верстах на запад от Гродно, по реке Лососянке).
Днем ранее, 22 июня 1812 года, перед переходом через Неман, французским войскам был зачитан приказ Наполеона, гласивший:
«Солдаты! Вторая польская война начата. Первая кончилась во Фридланде и Тильзите… Рок влечет за собой Россию; ее судьбы должны совершиться… Итак, пойдем вперед, перейдем через Неман, внесем войну на ее территорию. Вторая польская война будет славной для французского оружия, как и первая. Но мир, который мы заключим, будет обеспечен и положит конец гибельному влиянию, которое Россия уже 50 лет оказывает на дела Европы».
Это высокопарное и самоуверенное воззвание одновременно было и приказом, и официальным объявлением войны.
По первоначальному замыслу Наполеона судьба всей военной кампании должна была решиться на Гродненщине, т.к. после разгрома войск Багратиона, Бонапарт планировал остановиться зазимовать в Смоленске и Минске, после чего перенести кампанию на 1813 год.
О том, как Наполеон готовился к будущей войне с Россией задолго до 1812 года и какое значение в ней придавалось Гродненщине, свидетельствует, например, то, что шпионы императора засылались на территорию Гродненской губернии еще в 1806-1807 гг. Тогда же здесь была развернута сеть тайной агентуры, проявлявшей повышенный интерес к дорогам из Гродно в направлении Москвы, Вильно, Петербурга.
Летом 1812 года русская армия, неудачно распо¬ложенная, разделенная на несколько группировок, не имевшая единого главнокомандующего и единого плана ведения войны была вынуждена отступать перед двукратно превосходящей в количественном отношении, окруженной ореолом непобедимости и собранной в кулак Великой армией Наполеона. Гродно было оставлено отступавшими в первые дни войны.
***
28 июня в город вошла конница Жозефа Понятовского. Реально всадники являлись авангардом войск брата французского императора Жерома Бонапарта. Однако тот факт, что именно они вошли в город первыми имел политический подтекст. Точнее, символический намек на возможное восстановление Речи Посполитой – дескать, в город, где завершилась ее история, первыми вошли именно поляки под командованием племянника последнего короля Речи Посполитой.
Через пару дней в Гродно вступила кавалерия Жерома Бонапарта. Будучи королем Вестфальским, он рассчитывал получить от брата еще и польскую корону. Прекрасно зная, что представляют из себя чванливые и заносчивые паны, Жером не терял время и всячески заигрывал с местной польской шляхтой.
Для храбрецов тыла, в спешном порядке начались бесчисленные приемы и балы. Устраивая попойки для шляхты, поднимая тосты «за короля свободной Польши» и преследуя свои цели, французский полководец не забывал и о своей армии – запасы продовольствия и фуража для наполеоновцев восполнялись крайне интенсивно.
А тем временем, русская армия, с боями отступала по земле Гродненщины на Восток. Арьергардные бои на территории Гродненской губернии произошли местечка Мир, а также у деревень Вороны, Закревщина, Гудевичи.
После отступления русских войск на Гродненщине установился оккупационный режим. Полагая, что пришли всерьез и надолго, французы быстро поставили на место поляков, которым все еще очень хотелось верить, что Наполеон создаст для них очередную Речь Посполитую.
4 июля Жером Бонапарт созвал в Гродно Совет Конференции во главе с Людвигом Панцержинским. Однако просуществовал сей орган власти всего 15 дней, после чего было создано т.н. Временное правительство Великого княжества Литовского во главе с графом С.Солтаном.
После этого Наполеон объявил себя протектором Великого княжества Литовского (в него вошли Виленская, Минская, Гродненская губернии и Белостокская область) и приказал создать жандармерию, фактически выполнявшую функции тайной полиции и службы безопасности.
Желающих стать полицаями при оккупантах «для оказания вооруженной помощи административной и гражданской власти» нашлось несколько сотен (по польским данным – около 400 человек во главе с М.Радивиллом, по российским – порядка 850).
Самостоятельность «административных и гражданских властей» была сугубо формальной и декларативной. «Наглядно» это было отражено лишь в том, что униформа жандармерии была пошита «по польскому образцу». Реально же губернатором Гродно был назначен барон ле Брюин, комендантом стал также француз Лебрен, интендантом – аудитор Госсовета Шассенон. Коменданты были также назначены по уездным городам. Кое что перепало и местным – по уездам подпрефектов назначали из шляхтичей.
Деятельность всех этих «органов управления» и специально созданных оккупантами «комиссий» была направлена в основном на обеспечение наполеоновской армии всем необходимым: продовольствием, фуражом, рекрутами, одеждой, транспортом, медицинским обслуживанием и т.д. В соответствии с августовским предписанием «Временного правительства» продовольственные склады «на 10 тысяч порций» были созданы в Волковыске, Щучине, Берестовице, Скиделе (Приводимые цифры и факты взяты из работ гродненского историка В. Шведа). Для этого требовалось с каждого двора собрать 40 гарнцев ржи, столько же овса, 2 гарнца гороха, 80 фунтов сена и столько же соломы. Эти поборы называли „пожертво¬ванием”.
Кроме того, предписывалось собрать с каждого уезда еще по 5 тысяч пудов сена, столько же соломы, 4 тысяч гарнцев водки и 60 волов. Такие «реквизиционные» предписания «Временного правительства» стали настолько частым явлением, что очевидцы говорили: «нельзя было разобрать, где кончается реквизиция и где начинается грабеж».
Все до бедного поденщика платили подоходный налог (1/7 доходов). Взыскивались даже недоимки русскому правительству по подушной подати! Кроме официальных поборов и реквизиций проходившие через губернию войска и банды мародеров начали повсеместные грабежи.
Грабители не стеснялись врываться в храмы и уносить утварь, сосуды, иконы, издеваться над священнослужителями. Три костела были сожжены. В Гродно был разграблен иезуитский костел. Софийский собор был превращен в склад сена, овса и зернового хлеба. В храме разграбили всю утварь, выломали иконостас, а иконы использовали вместе дров.
В среднем на Гродненщине оккупанты совершали по 4 крупных преступления в день. Общий убыток губернии официально составил более 32.500.000 рублей. Погибло более 4000 человек, уничтожено 650 домов, движимого имущества забрано разными войсками на сумму свыше 7.200.000 рублей серебром, „податных душ” стало меньше на 37699 человек, убыли многие тысячи лошадей, волов, коров, овец, свиней.
***
Население Гродненской губернии не хотело мириться с чужеземным игом. Люди бежали в леса, уходили с русской армией, забирая при этом продовольствие, фураж, скот, имущество, зарывая в землю запасы. «Дубина народной войны» поднялась со всей грозной силой. Тем более, что помимо наполеоновских грабежей, посильную лепту в высасывание крови из простого люда вносило местное панство.
Как позже напишет в своих мемуарах очевидец и участник Д.Давыдов: «Все селения были, вконец разорены от притеснений панов, и везде был голод». Все воззвания «Временного правительства» к крестьянам и жителям местечек вернуться к исполнению работ и повинностей оставались пустым звуком.
В ответ народные мстители убивали грабителей, отбирали у них награбленное, оружие, создавали партизанские отряды. Уже 18 июля крестьяне Бершт разбили небольшой отряд французов. Крестьянин деревни Симаково Денис провел отряд Платова от Столбцов до Мира. 20 августа партизаны отряда бывшего лесничего Ивана Порядовского перехватили французского курьера из Магдебурга в Гродно и доставили захваченные документы генералу Д.С. Дохтурову. За это Порядовский был представлен к награде. За помощь русской армии благодарность русского командования получили учителя и ученики Свислочской гимназии.
Известно, что некоторые гродненцы служили в польских частях французской армии. Однако, как свидетельствуют материалы В.Шведа, значительно больше было их в русской армии. „Полное собрание законов Российской империи” и „История русской армии и флота” приводят цифру около 220 тыс. уроженцев белорусских губерний, служивших в русской армии. Сколько из них гродненцов точно не установлено, но они вошли в состав, по меньшей мере, 15 пехотных дивизий. Вот лишь несколько примеров того, как они сража¬лись против наполеоновских полчищ.
Когда 2-я армия Багратиона отступала, то переправу через Днепр обеспечивал арьергард из корпуса генерала Раевского, в которой были 12-я и 26-я дивизии, укомплектованные гродненцами. Битва, произошедшая между деревнями Даниловка и Салтановка, недалеко от Могилева, закончилась для французов потерей 2,5 тысяч человек. Эти же две дивизии участвовали в обороне Смолеска, также как и сменившие их 7-я и 24-я дивизии, где были гродненские рекруты. В Бородинской битве они сражались на батарее Раевского и Семеновских флешах в составе девяти дивизий.
Как известно, после битвы под Бородино, русская армия осуществив знаменитый марш-маневр, остановилась в Тарутино. Здесь же верховным командованием было подготовлено успешное контрнаступление, способствовавшее тому, что после битвы под Малоярославцем, в войне наступил коренной перелом.
***
К зиме 1812 года боевые действия вновь приблизились к Гродненской губернии.
30 ноября в Новых Троках уже ставший знаменитым гусар-партизан Денис Давыдов получил добрую весть, что за три дня перед этим отряд его боевого товарища гусарского полковника Александра Никитича Сеславина первым достиг Вильно и с бою овладел городом.
Здесь же, в Новый Троках, к Давыдову из главной квартиры примчался нарочный с приглашением от М.И.Кутузова срочно прибыть к нему в Вильно.
Проделав немалый путь по заледенелой дороге в легких раскатистых санках, Давыдов 1 декабря примчался в Вильно и тотчас же направился к светлейшему. Позже он будет вспоминать об этом посещении:
«Какая перемена в главной квартире! Вместо, как прежде, разоренной деревушки и курной избы, окруженной одними караульными… я увидел улицу и двор, затопленные великолепными каретами, колясками и санями. Толпы польских вельмож в губернских русских мундирах, с пресмыкательными телодвижениями».
Фельдмаршал был бодр и свеж, при всех регалиях, с Георгиевской лентой через плечо. Подведя Давыдова к карте, Кутузов сообщил, что австрийцы из корпуса Шварценберга занимают значительными сила¬ми Гродно.
Поскольку кампания идет к победному завершению, этих союзников Наполеона надобно выдворить во что бы то ни стало за пределы Отечества. Однако желательно произвести это без излишнего кровопролития, поскольку осложнять отношения с Венским двором совсем ни к чему, австрийцы, разочаровавшись в «потерявшем» в России полумиллионную армию Бонапарте вот-вот могут оказаться союзниками русской армии.
М.И.Кутузов сказал, что сходный приказ об освобождении Гродно был получен и одним из приближенных императора Александра I генерал-адьютантом графом А.П.Ожаровским. Придворные интриганы рассчитывали, что взятие графом (выходцем из знатного магнатского рода бывшей Речи Посполитой) стратегически важного города усилит их позиции в придворном «пасьянсе». Поэтому в помощь Ожаровскому было придано целое войско.
Граф Ожаровский, по словам Кутузова, двигается в ту же сторону, куда он отправляет Давыдова, на Лиду. Однако доверить Ожаровскому сноше¬ние с неприятелем в данной ситуации фельдмаршал опасается, поскольку граф при своей прямолинейности наверняка наломает дров…
Посему Кутузов и посылает Давыдова через Меречь и Олиту прямиком к Гродно, чтобы он «постарался занять сей город и очистить окрестности оного бо¬лее через дружелюбные переговоры, нежели посредством оружия».
— В этом деле мне не просто военный потребен, — заключил Михаил Илларионович, — а натура вдохновен¬ная и истинно поэтическая, вроде твоей. Коли выпадет непременная нужда бить австрийцев, то бей их весело, без излишней злобливости.
Окрыленный новым доверием светлейшего, Давыдов примчался к своему отряду и, не мешкая, выступил в поход. «Сборы мои, — как сам он говаривал, — никогда не были продолжительными: взнуздай, садись, пошел!..»
Наскочив с налету на Меречь, гусары взяли здесь продовольственный неприятельский магазин с несметными припасами, так и не доставшимися голодным войскам Наполеона.
Припасы эти оказались весьма кстати самим партизанам. Набив переметные сумы трофейными яствами и вином, гусары и казаки приободрились и повеселели. Зычные с хрипотцой их голоса в прохваченном морозцем воздухе раскатисто выводили слова лихой песни:
Русский наш народ таков,
Он на все идти готов,
Лишь бы было нам дано
Хлеб, и мясо, и вино…
От Меречи берегом уже застывшего, окованного льдом Немана двинули на Гродно.

***
Тем временем генерал-адъютант Ожаровский со своим войском подступил к Гродно и предложил противнику сдаться. Однако австрийский генерал Фрейлих, командовавший также весьма внушительным по численности гродненским гарнизоном, состоявшим из че¬тырех тысяч конницы и пехоты при 30 орудиях, в ответ заявил, что город не сдаст, а если ему и придется оставить Гродно, то не иначе, как «предавши огню все провиантские и комиссариатские магазины, кои вмещали в себе более нежели на миллион рублей запаса».
Получив отказ, Ожаровский удалился. Следом, 20 декабря, к Гродно подошел Да¬выдов со своим намного меньшим по численности партизанским отрядом. Имея перед собой многократно превосходящие силы противника, поэт-партизан с ходу огорошил наполеоновцев.
Впе¬ред отряда Давыдов выслал летучий авангард под води¬тельством лихого Александра Чеченского, который, следуя наказу командира, сбив на пути неприятельский пикет и захватив в плен двух венгерских гусар, сразу же возвратил их генералу Фрейлиху, командующему гроднен¬ским гарнизоном.
Австрийский начальник оценил сей великодушный поступок. Это и дало повод начать с неприятелем переговоры, к ним как раз и подоспел Давыдов, приведший основные силы отряда.
Увидев горстку храбрецов, нагло, с вином в руках, вторгающихся в их диспозиции, австрийцы даже не предположили, что это и есть все силы, которыми располагает Давыдов.
Тот им этого, разумеется, объяснять тоже не стал. Наоборот, по хозяйски осмотревшись вокруг, Давыдов заявил, что он и его люди – лишь малый авангард огромного русского корпуса, который вот-вот подойдет к городу. Если раздастся хоть один выстрел, ни один из подчиненных Фрейлиха родную Австро-Венгрию больше не увидит, поскольку в русской армии есть не только казаки, но и очень злые на оккупантов мужики.
Австрийцам, судя по всему, после столь явного поражения Наполеона бросаться в бой сломя голову отнюдь не хотелось. Однако Фрейлих пекся, так сказать, и о че¬сти собственного мундира.
После нескольких встреч и довольно мирных разговоров он согласился вывести свои войска из Гродно, но намеревался непременно предать огню провиантские и комиссариатские магазины, в кото¬рых военных припасов было собрано более чем на миллион рублей.
Давыдов с Чеченским уверенно возражали, упирая на то, что подобный акт недоброжелательства к русским может помешать установлению добрых отношений между двумя армиями и народами, давно заинтересованными в сокрушении их общего угнетателя.
Партизанскими офицерами было пущено в ход все вино, радушие и веселое обаяние, и сухой службист Фрейлих наконец дрогнул и решил оставить город со всеми обширными военными запасами в полной не¬прикосновенности.
Давыдов с Чеченским гарантировали ему, со своей стороны, совершенно спокойный и беспрепятственный отход до самой границы.
Аккуратный австрийский генерал, перед тем как убраться восвояси, попросил лишь об одном: подписать от имени русского командования целый ворох накладных и прочих бумаг, которые, видимо, намеревался представить в свое оправдание.
Бравый гусар конечно же, поставил свою подпись на всей этой канцелярии с великим удовольствием.
***
Легкий хмель от выпитого, слова и подпись Давыдова, взгляд на колоритные фигуры сопровождавших его партизан сумели убедить генерала Фрейлиха не только не сжигать огромные провиантские и комиссариатские запасы, но и очень-очень быстро оставить город.
Внезапно заскучавшие по своей родине австрийцы и венгры сделали это так быстро, что даже забыли предупредить своих союзников. Когда 21 декабря маленький отряд Давыдова вступил в Гродно, он не только освободил из плена 467 рядовых и 14 раненых русских офицеров, но и захватил при этом 661 французского солдата.
Гродно перешел в ру¬ки отряда Дениса Давыдова без единого выстрела. Граф же Ожаровский, обладавший силами более значительными, к городу, пока к нем были австрийцы, так и не приблизился…
Об этой важной военной операции в своей героической биографии поэт-партизан в излюбленном легком стиле гусарской поэзии позже напишет: «Под Гродном он нападает на четырехтысячный отряд Фрейлнха, составленный из венгерцев: Давыдов — в душе гусар и любитель природного их напитка: за стуком сабель застучали стаканы и — город наш!!!».
А вот как этот эпизод описан в «Записках» генерала Ермолова (с 1 июля 1812 года начальника Главного штаба русской армии): «граф А.П.Ожаровский явился с отрядом, предложил сдачу и получил отказ. С отрядом казаков, значительно слабейшим, партизан Давыдов без чванливых речей придворного человека, не вдаваясь в политику, приблизился к передовой неприятельской стражи, угрожая, если не будет сдан город, атаковать идущим за ним войскам. Послышался звон стаканов между венгерскими гусарами и, при брызгах родного им напитка, рука об руку, в знак приязни, с начальством их сделан договор, и город наш. В один час дошли до фельдмаршала рапорты: графа Ожаровского, что австриец не сдает города и партизана Давыдова, что город им взят».
***
В тот же день бравый партизан на центральной площади Гродно зачитал свое обращение к польской шляхте (Оно известно благодаря военным мемуарам и запискам Дениса Давыдова, представляющим, по мнению исследователей значительный интерес не только в военно-историческом, но и в литературном отношении, т.к. они характеризуют его как замечательного мастера прозы, который увлекает манерой и языком, картинностью характеристик, своеобразным изображением людей; например, Белинский считал, что Денис Давыдов «имеет полное право стоять наряду с лучшими прозаиками русской литературы»).
В обращении говорилось: «По приему, сделанному русскому войску польскими жителями Гродно, я вижу, что до них не дошел еще слух о событиях; вот они: Россия свободна. Все наши силы вступили в Вильну 1 декабря. Теперь они за Неманом…
Я вошел сюда по средству мирного договора: мог то же сделать силою оружия, но пожертвовал славою моего отряда для спасения города, принадлежащего России, ибо вам известно, что бой на улицах кончится грабежом в домах, а грабеж пожарами и всеобщим разорением. И что же? Я хочу вас спасать, а вы сами себя губите.
Я читаю на лицах собравшихся здесь коварные противу нас замыслы. Я вижу наглую надменность в осанке и взглядам ваших; ружья и сабли у вас еще в руках, а пистолеты и кинжалы за поясами. Итак, вопреки вашего собственного побуждения, я вынужден взять необходимые для вашего спасения меры, ибо одним выстрелом вы накликнете бедствия на весь город. Невиновные пострадали бы вместе с виновными, и тогда все будет обращено в прах и пепел.
Дабы охранить вас от разных бедствий и имея ввиду лишь пользу города, я изменяю управление оного. Подполковник Храповицкий назначается начальником города…
Предписывается жителям города, чтобы через два часа все огнестрельное оружие было снесено на квартиру подполковника Храповицкого. У кого отыщется таковое пять минут после истечения назначенного мною срока, тот будет расстрелян на плошали, Уверяю, что я шутить не люблю, и слово свое умею держать, награждая и наказывая…».
Через час все важнейшие лица города явились к Давыдову с почтительными визитами. Город был ярко освещен, звонили во все ко¬локола…».
Воин-поэт сделал все, чтобы восстановить престиж своей Родины и посрамить кичливого врага. Немедленно был уничтожен столб, воздвигнутый на площади по случаю занятия Наполеоном Москвы. Та же участь постигла и картины, содержащие «разные аллегорические ругательства насчет России», выставленные во многих окнах и на балконах.
«Между тем я не забыл и жителей, с домов которых сорваны были подобные аллегории, — пишет Давыдов. — Им было велено к тому же числу выставить изображения, приличные настоящим обстоятельствам и прославляющие освобождение России от нашествия просвещенных варваров».
Особое неудовольствие Давыдова вызвала картина, находившаяся на балконе аптеки иезуитского костела. Поэтому аптекарю было приказано заменить ее изображением противоположного содержания, после чего ксендзу (в свое время встречавшему Бонапарта) произнести в костеле речь, в которой проклясть Наполеона, его войско и союзников и «восхвалить императора российского, народ и воинство».
Назначенный начальником полиции кагальный составил список всех чиновников и обывателей, сотрудничавших с оккупантами. Все они предстали перед Давыдовым, который «говорил им крупно, без запятых и точек, и заключил монолог приказанием идти в русскую церковь молиться за русского царя и благодарить Бога за избавление России».
***
Гродно, столь удало освобожденный бравым гусаром-партизаном, был хорошо знаком Давыдову. Впервые здесь он побывал еще в 1807 году по приглашению друга – князя Б.Четвертинского, которому императрица подарила расположенное здесь имение. Немного позднее штаб-ротмистр Давыдов командовал одним из эскадронов Гродненского гусарского полка во время войны с Финляндией. Теперь, после освобождения города, уже в чине полковника, бравый гусар занимался служебными делами, а свободное время проводил в кругу боевых друзей и симпатичных паненок.
Через несколько дней в Гродно вступили и регулярные русские войска: вначале кавалерийские полки барона Корфа, а сутки спустя — пехотные части графа Милорадовича, как всегда, розового, нарядного, поражавшего окружающих своей расточительной щедростью и неодолимой страстью изъясняться на малознакомом ему французском языке.
1(14) января 1813 года в освобожденном Гродно состоялся бал. Никто из местных шляхтичей, получивших приглашения, победителям, разумеется, не отказал. Ф.К.Глинка, бывший в то время офицером русской армии, описал его в мемуарном «Описании Отечественной войны 1812 года до изгнания неприятеля из России и переходе за границу в 1813 году» следующим образом:
«Ввечеру было здесь, так называемое, Касино, собрание по билетам. Дом собрания был освещен. Прекрасные патриотки, мнимые любительницы отечества, сначала очень неласково смотрели на пригожих победителей своих — русских офицеров. Они хотели казаться страстными любительницами свободы, огорченными, томными вздыхательницами о потере ее; хотели плакать… но заиграли мазурку — и все пустились кружиться. Кажется, польским женщинам менее всего должно бояться покорения: их ловкость, ум и прекрасные глаза издавна доставляли им победы над сердцами мужчин. Жаль, однако, очень жаль, что и польки поработились парижским дурачеством!».
Накануне Рождества, с приходом в город новых частей, Давыдов получил приказ выступить за Неман в Польшу. Его отряд выступил незамедлительно, однако сам командир из-за болезни был вынужден задержаться в городе еще на 5 дней. После чего, по его словам, он «сошел с партизанского поприща», стал действовать со своим отрядом уже в составе регулярной армии.
В Сокулке поэта-партизана нагнал пакет с наградами за освобождение Гродно – орденом Св. Георгия 4-га класса и Св.Владимира 3-й степени.
Здесь же Денис Давыдов прочел с величайшим восторгом и радостью только что разосланный в войска знаменитый приказ Кутузова, который заканчивался простой, но исполненной такого великого и долгожданного смысла фразой:
«Война окончилась за полным истреблением неприятеля».
***
denisdavydovБлестяще проведенная Гродненская операция серьезно поможет Денису Давыдову весной 1813 года, когда придворные лизоблюды попытаются уволить дерзкого и слишком самостоятельного, по их мнению, гусара «за действия не согласованные с вышестоящим начальством».
Однако благодаря тому, что М.И.Кутузов напомнил императору Александру про гродненский эпизод карьеры Давыдова, царь простил бравого офицера и вернул его в действующую армию. С ней он и вступил в феврале 1814 года в Париж. За военные заслуги Д.Давыдов получил звание генерала и многие награды.
Николай Малишевский

При использовании материалов сайта обязательна прямая ссылка на grodno-best.info

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Загрузка...