Советские военачальники о событиях сентября 1939 года

В сентябре 1939 года с советской стороны Белорусским фронтом командовал 42-летний командарм 2-го ранга Михаил Прокопович Ковалев. Начальником штаба был экс-глава советской военной миссии в Берлине 45-летний комкор Максим Алексеевич Пуркаев. Фронт состоял из 4-х армий, Дзержинской конно-механизированной группы 23-стрелкового корпуса и насчитывал 200.802 солдата и офицера. Большинство военнослужащих особого состава Белорусского фронта составляли уроженцы Восточной Белоруссии, белорусы по национальности[1].

Наступление на Гродно вели подразделения конно-механизированной группы под командованием комкора И.В. Болдина. Кроме стрелковых частей, в ее состав входили 5-й танковый корпус Героя Советского Союза комдива М.Л. Петрова и 6-й кавалерийский корпус под  командованием  комкора (впоследствии Маршала Советского Союза) А. И. Еременко.

Советские части к взятию города, официально именовавшегося крепостью еще в годы первой мировой войны, были подготовлены плохо. Существенную роль в этом сыграла эйфория от предыдущих успехов и практически полного отсутствия серьезного сопротивления польских частей.

Вспоминает Л.Сандалов:

«…Борис Михайлович Шапошников, вручая мне документы, сказал:

—      Войска округа к 15 сентября должны быть в полной готовности. Однако окончательный срок выступления будет указан особой телеграммой наркома. Построение войск должно обеспечивать наиболее выгодные условия для развертывания наступательной операции, хотя мы надеемся, что ни против польской, ни против немецкой армий боевых действий вести не придется. Конфликтов с немцами избегать. Дальше рубежа Вильно, Ломжа, Западный Буг не выдвигаться. По достижении этого рубежа войскам занять оборонительное положение. Содержание директивы, кроме Военного совета округа, начальника штаба и вас, никто знать не должен…

В ночь на 15 сентября часть работников штаба округа переехала из Смоленска в Минск. А 17 сентября, в окончательно установленный правительством срок, войска Белорусского военного округа перешли границу и, вступив на территорию Западной Белоруссии, в походных порядках начали быстро выдвигаться на указанный им рубеж. Из района Минска на Белосток двигались конно-механизированная группа под командованием комкора И.В. Болдина и кавалерийский корпус комкора А.И. Еременко. От Полоцка на Вильно следовала армия комкора В.И. Кузнецова, а от Слуцка на Брест — армия комдива В.И. Чуйкова. Погода нам весьма благоприятствовала. Осень в тот год была теплая, без дождей.

Прибывшие из передовых частей командиры штаба рассказывали, что жители сел и городов с восторгом встречают наши части. Население выходило на улицы с цветами и фруктами. Бойцов и командиров обнимали, целовали, рукопожатиям не было конца.

  • А как реагируют на вступление наших войск в Западную Белоруссию в польской армии? — спросил командующий у одного из прибывших к нему с докладом офицеров.

– Высший командный состав разбежался. Большинство офицеров и в особенности солдаты считают, что правительство предало Польшу, не согласившись защищать ее совместно с советскими войсками от фашистской Германии. Враждебных выступлений польских частей против наших войск не было…»[2]

Вспоминает Маршал Советского Союза А.И.Еременко:

«Вечером 16 сентября к нам приехал И.В. Болдин. Он ознакомился с планом наших действий и одобрил его. После отъезда командующего я (в который раз!) проверил готовность частей к выполнению боевых задач. Поздно ночью, вернувшись на командный пункт, решил немного вздремнуть. Расстелил свою казачью бурку, лег, но сон не приходил. Долго ворочался, еще и еще раз мысленно возвращался к пути, по которому должны были пройти части корпуса под моим командованием. Состояние мое нетрудно понять, если учесть, что опыта руководства боевыми действиями таких крупных войсковых соединений у меня не было. Мне вверены судьбы тысяч людей, и они ждут моего приказа, чтобы выполнить свой солдатский долг. Надо все взвесить, продумать. Ошибки быть не может. Я чувствовал величайшую ответственность за порученное дело и хотел его выполнить как можно лучше.

В 3 часа пополуночи мне доложили, что все части вышли па исходный рубеж и ждут сигнала. Переход границы на рассвете.

За час до назначенного времени на командный пункт корпуса прибыл командующий войсками округа командарм II ранга М.П. Ковалев. Я доложил ему о готовности корпуса. В 5 часов дивизии двинулись вперед.

Вскоре командиры соединений донесли, что осе идет по пла­ну. Выстрелов нигде не было. Вдруг на одном участке границы и направлении Рубежевичей послышалась сначала редкая, затем с каждой минутой все усиливавшаяся стрельба.

Мы с Ковалевым бросились туда. Оказалось, что в районе Погорелого польская застава открыла огонь, но сопротивление быстро подавил передовой отряд 6-й кавалерийской дивизии. К нашему приезду бой затих и части продвигались вперед…

Несмотря на трудные условия местности и отдельные очаги сопротивления поляков, продвижение войск шло успешно. Севернее станции Столбцы польский батальон занял хорошо подготовленную боевую позицию и пытался задержать продвижение наших частей. Узнали мы об этом от одного поляка железнодорожника. Он восторженно рассказывал о том, что красноармейцы без особого труда пояснили поляков и очистили себе путь.

Польские войска пытались задержать продвижение корпуса  на Немане. Вот как это было.

В девять часов при подходе к одной из переправ 145-й кавалерийский полк встретил сопротивление. Командир полка Карпенко, впервые участвовавший в боевых действиях, вначале немного растерялся. Заметив это, я приказал поддержать полк артогнем, подсказал молодому командиру, как действовать. Карпенко правильно оценил обстановку и выполнил задачу. Через час 145-й кавполк, а за ним и другие, перейдя Неман, двинулись дальше.

Операция шла успешно, наши войска продвигались быстро. Однако было совершенно очевидно, что можно ускорить темп. Пересмотрев ранее намеченный план, мы решили не на следующие сутки, а к исходу первого дня занять город Новогрудок, родину великого польского поэта Адама Мицкевича.

Для осуществления замысла создали подвижную группу, в которую вошел танковый полк II-й кавдивизии, мотобатальон и зенитный эскадрон, вооруженный счетверенными пулеметами.

Совершив почти стокилометровый марш от границы, вечером 17 сентября группа вступила в Новогрудок. Странная картина предстала перед нами. На улице — ни души. Город словно опустел, везде тишина. Польские националисты до нашего прихода успели «поработать» и напугали население, распусти слух, что большевики расправляются с мирными жителями, уничтожая всех от мала до велика. Но этому не очень верили. Когда жители убедились, что советские танк» и пулеметы не стреляют по домам, а наши солдаты приветливо улыбаются, народ повалил на улицу и, несмотря на поздний час, возникла стихийная демонстрация. Появились и цветы, которые женщины и девушки преподносили воинам. Сначала редко, а затем чаще стали раздаваться приветственные возгласы. Мы проходили по дороге, а со всех сторон на польском, белорусском и русском языках неслось: «Да здравствует Красная Армия!», «Да здравствует Советский Союз!»

Вскоре в здании почты, где я расположился на некоторое время, явился мэр города для передачи дел. Мы обменялись рукопожатием, и я попросил его пока выполнять свои обязанности. Как начальник гарнизона города издал приказ, временно регламентирующий жизнь Новогрудка.

После занятия Новогрудка 31-й танковый полк и пехота из подвижной группы были выдвинуты западнее и юго-западнее километра на четыре вперед с тем, чтобы обеспечить действия главных сил корпуса, которые уже были па подходе к городу Новогрудку.

В сопровождении начальника новогрудской полиции и его адъютантов, которые встретили меня еще на подступах к городу, примерно в 24.00 я вместе с комиссаром корпуса, бригадным комиссаром Е.А. Щукиным и адъютантом И.И. Егоровым выехал проверить, как несет службу танковый полк. Охраняли нас две бронемашины — одна шла впереди, вторая позади. Только выехали на шоссе, как вдруг нас осветили огни автомашины, за ней двигались еще и еще — целая колонна. Приказываю командиру своего броневика направить пушку и пулемет на неизвестные машины.

Из головного автомобиля вышел франтоватый полицейский офицер и на мой вопрос: «Кто вы такой и куда следует колонна?» отрапортовал: «Начальник барановичской полиции. Следую по приказанию начальства в город Лиду…».

После небольших препирательств начальник барановичской полиции и его люди были обезоружены и взяты под арест. Эту задачу выполнил начальник повогрудской полиции, и выполнил его, как мне показалось, с подчеркнутым старанием. Потом, когда подошли основные силы корпуса и было кому обеспечивать охрану пленных, мы обезоружили и новогрудскую полицию. С оружием шутить нельзя, тем более когда оно в руках полицейских, верой и правдой служивших еще вчера капиталистам.

Утром 18 сентября, когда я еще был в Новогрудке, сюда прибыл секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П. К. Пономаренко и с ним член Военного совета Белорусского фронта (Во время освободительного похода в Западную Белоруссию к Западную Украину Белорусский особый военный округ и Киевским особый военный округ были соответственно переименованы  в  Белорусский и Украинский фронты. – прим. А.И.Еременко) П.3. Сусайков. Я рассказал им обстановку в районе действий корпуса и о том, что сделано по организации временного гражданского управления, о мерах по обеспечению безопасности. Были попытки помешать нам в освобождении Западной Белоруссии. 18 и 19 сентября в городе то и дело возникала стрельба, в результате погибло несколько красноармейцев и командиров.

Бандитов поймали. Ими оказались ярые сторонники буржуазного режима.

После утомительного стокилометрового марш-броска, который осуществили части корпуса, надо было привести войска в порядок, проверить боевую технику, заправить горючим, пополнить боеприпасами, подтянуть тылы. Отвели на все это один день.

В соответствии с общей задачей, поставленной корпусу, были объединены все наши танковые полки в подвижную группу с тем, чтобы ускорить продвижение на запад и уже на следующий день овладеть городом Волковыском, а затем городами Гродно и Белостоком. Это решение командующий конно-механизированной группой генерал Болдин утвердил.

Все шло в основном хорошо, однако, не без некоторых шероховатостей и неприятностей. Когда я проверил подготовку танков к дальнейшему походу, обнаружилось, что горючего у них хватит только до Волковыска, причем, если они будут двигаться по дороге без задержки. Ну а вдруг им придется вступить в бой, тогда как быть? Наши тыловики явно не продумали всех возможных вариантов, не смогли своевременно подвезти горючего к быстро продвинувшимся частям. Раздумывать было некогда. Приказываю из каждых трех машин одну оставить без горючего и передать его двум остальным. Таким образом, по подсчетам две трети танков и бронемашин становились полностью боеспособными. Третья машина оставалась на месте и ждала, когда подвезут бензин, а затем должна догнать передовые части.

Обстановка усложнялась еще и тем, что в ночь с 18 на 19 сентября были обнаружены шесть колонн польских войск, двигавшихся из Слонима в направлении па Лиду, перерезая в нескольких местах указанные нам маршруты. Приходилось ввязываться в ночные бои.

Когда уже все было готово к выступлению, во втором часу ночи 19 сентября в район пашей вновь созданной танковой группы прибыл член Военного совета конно-механизированной группы корпусной комиссар П. В. Николаев.

— За мной. Буду впереди,— бросил он.

— Впереди, товарищ комиссар, противник, возможно столкновение,— начал я,— без охраны ехать небезопасно.

Николаев резко хлопнул дверкой, и машина тронулась.

Закончив свои дела, я направился вдогонку, приказав полкам идти на Волковыск, до которого было свыше ста километров. Танкистам дал указание следовать моим маршрутом. Вместе со мной выехал комиссар Щукин и представитель Генштаба.

Впереди нас шло боевое охранение: взвод бронемашин и быстроходных танков, на полуторатонках четыре счетверенных пулемета.

Стояла темная ночь, временами накрапывал мелкий дождик. Дул хотя и не сильный, но какой-то насквозь пронизывающий ветер. Едва мы проехали километров шесть, увидели машину Николаева, окруженную польскими офицерами.

Наши броневики, а затем и моя машина подъехали к голове колонны польских войск. Заметив нас, несколько офицеров замахали руками, приказывая остановиться, и быстро направились к нам. Я, не выдавая беспокойства, вышел из машины, посмотрел, не видно ли наших танков (шум их был слышен, но поворот дороги пока скрывал их), затем быстро и решительно направился к группе офицеров, стоявших возле Николаева. Один из них наполовину по-русски; наполовину по-польски резко крикнул мне: «Руки вверх, вы пленный!» Я сделал вид, что ничего не понял и попросил повторить мне по-русски. Мне нужно было выиграть несколько минут. Поняв мои маневр, командир зенитно-пулеметного  эскадрона  старший  лейтенант С. П. Габитов направил счетверенные пулеметы на польскую колонну. Броневики тоже стали поворачивать свои башни и готовиться к открытию огня.

  • Кто начальник колонны? — спросил я в упор офицера, стоявшего ближе всех ко мне.
  • Я. А вам что за дело? — неохотно и не сразу, с каким-то пренебрежением в голосе ответил стройный офицер в чипе полковника.
  • Приказываю немедленно освободить задержанного советского командира.— И, не обращая внимания на то, как полковник реагирует на мои слова, повернулся к Николаеву:
  • Прошу вас, товарищ корпусной комиссар, пройти в машину. А вы, господин полковник, сдайте свое оружие и распорядитесь сделать то же самое и вашим подчиненным.

От этих слов поляк вздрогнул и уставился на меня округлившимися глазами. Видимо, он недоумевал, по какому праву я приказываю ему, польскому офицеру.

Пока мы переговаривались, наши бронемашины стали пробираться вдоль польской колонны, с тем чтобы в случае надобности можно было действовать сразу по всей колонне. Вот-вот должны были  подойти танки. Едва  бронемашины тронулись с места, к ним бросились польские солдаты, некоторые изготовились стрелять. Дело принимало нежелательный оборот.

Я вышел на обочину дороги, чтобы меня было видно, и громко сказал по-польски: «Стоп! Не стрелять!» Никто не осмелился ослушаться. Тут же приказываю польскому офицеру немедленно приступить к сдаче оружия.

В этот момент из-за поворота дороги ударил яркий сноп света, послышался железный лязг и мощный рев моторов. Подходили наши танки.

— Слышите? — показал я рукой на дорогу, — в случае невыполнения приказа пустим в ход танки. Думаю, нет смысла сопротивляться…

Поляки сдались без боя и были разоружены.

Дальнейшее движение наших колонн шло почти без происшествий. Утром 19 сентября мы подошли к Волковыску. Я ехал и танке за головным взводом передового отряда. На окраине города, за изгородью низенького домика, стоял человек. Он приветствовал нас энергичными взмахами шляпы. Остановив танк, я подозвал его к себе. Подбежав, он весело выкрикнул на чистом русском языке:

—    Здравствуйте, товарищ командир!

Разговорились. Он оказался русским, железнодорожником по профессии и заявил, что население городов и сел в страхе перед немецкой оккупацией с надеждой ждет Красную Армию.

—    Польские войска есть в городе? — спросил я.

—     Вчера вечером были, сейчас — не знаю. Уже когда я садился в танк, он спросил:

— А что вы скажете, товарищ командир, насчет организации рабочей милиции?

—    Действуйте…

Сопротивления в городе наши части не встретили. Население — белорусы, поляки, — несмотря на ранний час, празднично одетые, высыпали на тротуары, запрудили мостовую. Нас встречали люди самых различных профессий, останавливали машины, забрасывали красноармейцев вопросами. Весть о том, что в Западную Белоруссию вступили советские войска и несут освобождение трудовому народу, летела впереди нас. Однако польские жители, особенно те, кто был побогаче, настроены были к нам сдержанно. Они ненавидели немцев, боялись их, чувствовали, что фашистская Германия не оставит камня на камне от национального достоинства и культуры поляков. Наиболее сознательные из них знали, что Гитлер одной из своих «исторических» задач поставил уничтожение и порабощение славянских народов, как представителей «низшей расы».

Это обстоятельство и надвигающаяся угроза онемечивания Польши в связи с разгромом ее армии усиливали среди поляков симпатии к нам, как к родному славянскому народу, который и в прошлом многое сделал для развития польской культуры. Но умы населения еще были сильно засорены националистской пропагандой, которую вела партия Рыдз-Смиглы. Эти господа, в течение  почти  двадцати лет торговавшие своей совестью, из кожи вон лезли, чтобы возбудить ненависть поляков к русскому, украинскому, белорусскому народам. Они изображали поляков «высшей расой» среди славян, с присущим им гонором отмахивались от славянских традиции и связей, насаждая чуждые простому народу культы милитаризма и религиозного мистицизма…

Приятно было наблюдать на улицах Волковыска и других городов, как жители обнимали и целовали наших запыленных танкистов, артиллеристов, мотопехотинцев, кавалеристов, как повсюду зазвучали русская речь и наши песни.

В городе Волковыске я остановил танк на площади против здания, на котором красовалась вывеска «Полицейское управление». В сопровождении адъютанта и командира полка захожу в дом, три комнаты которого битком набиты жандармами в темно-синих мундирах и такого же цвета конфедератках.

— Здравствуйте, господа! — серьезным тоном поприветствовал я.

Молчание…

— В чем дело? Перепугались, что ли?

Да, они действительно перепугались, явно дрожали от испуга при виде представителя Советского государства и шума танков, которые остановились против полицейского управления. Не успел я еще как следует разглядеть полицейских, как входные двери с шумом раскрылись, и трое вооруженных в штатском вбежали сюда. Среди них я узнал моего знакомого, которого встретил при въезде в город.

Они набросились на полицейских и не особенно любезно стали их обезоруживать. Я им не мешал. Железнодорожника назначил командиром рабочей милиции. Не прошло и двух часов,
как на улицах города появились патрули с красными повязками. Рабочий народ, не раздумывая, приступил к установлению своей, народной власти.

После освобождения Волковыска был получен приказ повер­нуть танковую группу и одну кавдивизию по направлению к Гродно. Там засела большая и хорошо вооруженная группировка польских войск. По всем данным мы заключили, что поляки будут сопротивляться. Значит, предстоял серьезный бои.

Операцию по занятию Гродно генерал Болдин возложил на 6-п казачий корпус. Быстро изменив направление марш-маневра с белостокского на Гродно, организованно начали движение.

Во время марша я выехал в голову колонны, а затем вырвался несколько вперед, проскочил походное охранение и поехал быстро, пытаясь догнать разведку.

Километрах в 20 от Гродно шофер Горланов заметил, что впереди нас по обеим сторонам дороги рассредоточивается польская пехота, очевидно, готовясь занять какой-то рубеж. Горланов настороженно сказал: «Товарищ комкор, впереди противник»,— и начал притормаживать машину.

Оглянулся — сзади никого нет, и тут же мгновенно решил: возвращаться нельзя! Поляки поймут, в чем дело, откроют огонь, и нам не сдобровать. Нужно быстро проскочить вперед по дороге через их цепь. Нас могут принять за своих. Мы ехали на польской машине (лимузин марки «Бьюик» польской сборки).

Так оно и получилось. Когда мы с бешеной скоростью приблизились к полякам, какой-то офицер подал знак остановиться, но потом махнул рукой, не успев ничего предпринять. Проехав километров пять за линию фронта, если его можно так назвать, свернули с дороги и остановились у густого кустарника. Минут через пятнадцать на дороге показались наши бронемашины и послышался гул танков. Польские части, заметив это, не приняли бея, свернули свои боевой порядок и полями отошли к Гродно»[3].

Цит. по: Бой за Гродно в сентябре 1939 г. – Мн., 2012

[1] Восень 1939 года у гiстарычным лёсе Беларусi: матэрыялы мiжнар. навук.-практ. канф. (Мiнск, 24 верас. 2009 г.) / рэдкал.: А.А. Каваленя (гал. Рэд.) [i iнш.]. – Минск: Беларус. навука, 2010. – с 318.

[2] Сандалов Л. Пережитое. М., 1961, – с.40-41.

[3] Еременко А. Помни войну. Донецк, 1971., с. 110, 111-117.

При использовании материалов сайта обязательна прямая ссылка на grodno-best.info

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Загрузка...