Бои под Гродно летом 1941 года глазами воентехника 2 ранга А.А.Начинкина

grodno25-06-1941
Предлагаемые Вашему вниманию воспоминания воентехника 2 ранга, командир взвода 13 тп 7 тд б мк. Андриана Алексеевича Начинкина (на фото ниже). Первый материал записан и обработан участником архивно-поисковой группы «Броня», г. Саранск Михаилом Ишениным, явно находившимся под впечатлением книг известного предателя-перебежчика Владимира Резуна, выпускающего книги под псевдонимом «Виктор Суворов». Второй материал подготовлен и записан правнучкой ветерана Маргаритой Баулиной.
nachonkin
…Выучился я на инженера, потом в аспирантуру поступил при Челябинском институте механизации сельского хозяйства. Из студенческого времени особо запомнилось, как в 1938 году в институт под конвоем привозили из тюрьмы арестованных профессоров, чтобы они дочитали до конца курс своих лекций.
За три года я изучил всю американскую технику: тракторы «Фордзон», «Фергюссон», «Катерпиллер», «Интер». Советскую технику студенты тоже осваивали, на военной кафедре: танкетки Т-17, огнеметные танки Т-26 и огромные трехбашенные Т-28.
В составе группы наиболее благонадежных студентов-активистов мне даже доверили сборку новейшего по тем временам колесно-гусеничного танка БТ-5. Челябинский тракторный завод ведь не только тракторы выпускал. Тогда в «Правде» статья вышла: «… Из Москвы по Минскому шоссе выезжает легковой автомобиль «М-1», а через десять минут следом за ним танк БТ-5. Танк догоняет «эмку», сигналом просит дать дорогу, и проносится мимо…».
На колесах, по хорошей дороге, БТ разгонялся до 70-80 км в час. В армии тогда даже соревнования проводили, через ров какой ширины БТ-5 на полном ходу перепрыгнуть может. 10-11 метров новый танк брал легко. Правда, потом оказалось, что после таких прыжков на днище броневые листы лопаются.
Трудно даже понять, к чему тогда студентов больше готовили: к труду или к обороне. Одновременно с дипломом инженера мне вручили удостоверение воентехника 2-го ранга бронетанковых войск.
В октябре 1940-го пятерых аспирантов, в числе которых был и я, вызвали в военкомат: «Решено направить вас на стажировку в войска. Через полгода вернетесь, присвоим следующее звание. Куда хотите, на Дальний Восток, или на Запад?». «На Запад», – хором ответили мы и получили пакет с приказом прибыть в город Волковыск, в 6-й мехкорпус 10-й армии. Таких вот практикантов, как мы, там набралось человек сто – «рота ученых», как нас иногда называли.
15 марта 1941 года корпус ночью подняли по тревоге и повезли на запад, в Белосток, а от него до границы всего километров 60. Здесь занимались тем, что по ночам принимали эшелоны с техникой.
С платформ, укрытых брезентом, выгружали секретные танки КВ, Т-34 и БТ-7М с дизельными двигателями. «Тридцатьчетверки» новенькие, только что с заводов, а среди КВ время от времени попадались окрашенные известкой в белый цвет- на «финской» побывали.
Особенно понравился мне сверхтяжелый танк КВ-2. Башня огромная, как на линкоре, в нее даже забирались по приваренным скобам. Калибр орудия – 152 мм, мощнее ни на одном танке в мире не было.
Потом, рота за ротой, стали прибывать призванные из запаса резервисты в новеньком, не обмятом еще обмундировании. А в начале мая 1941 года, прибыл особый эшелон с молчаливыми, сурового вида мужиками в странном обмундировании землистого цвета.
Оказалось – заключенные из сибирских лагерей. Командовал ими такой же суровый военный в истрепанной кавалерийской шинели, с ромбами комбрига на петлицах. По всему видать, тоже не из академии прибыл.
Поначалу думали, что зэки какой-то военный объект строить будут, но потом им отвели место для размещения в лесу, рядом с другими солдатами, и военному делу обучать начали. Что бы это значило?
Командир нашего батальона был майор Лапутин, Герой Советского Союза за бои в Испании. Он в начале мая как раз из академии вернулся, и про немецкие танки знал столько, сколько, наверное, и сами немцы не знали.
А вот с командиром роты нам не повезло. Старший лейтенант Осипов в свое время, вроде как «по обмену опытом», в Германии побывал, и так ему понравились немецкие порядки, что он решил их и в своей роте ввести. Подъем по свистку, построение по свистку, на обед по свистку. Надоела эта свистопляска – мочи нет, да и роту за глаза «свистунами» стали звать. Обидно.
«Укротили» придирчивого ротного совершенно случайно. Как-то раз в курилке сидели трое – Лапутин, Осипов и кандидат исторических наук, фамилию которого я запамятовал. «Ученый» начал рассказывать о порядках в русской армии времен Первой мировой. Между делом упомянул, что нелюбимым командирам солдаты в первом же бою в спину стреляли. Не знаю, что уж там ротный подумал, но с этого момента стал прямо шелковый. Даже приказал всем желающим вместо портянок носки выдать.
20 апреля истекли обещанные в военкомате полгода. Рота заволновалась: когда же домой отпустят? Только тот самый историк обвел всех спокойным взглядом и с каким-то даже недоумением спросил: «Вы что, ребята, до сих пор не поняли? Мы же на войну приехали».
И точно, вскоре выдали каждому по большому мешку из парусины: «Складывайте свои гражданские шмотки, пишите домашний адрес». Раздали по большому пакету для документов и разрешили написать коротенькую записку под диктовку: «Дорогие родные, я остаюсь на сверхсрочную службу, здоров, погода хорошая».
Конверты батальонный комиссар лично заклеивал, проверяя при этом, не дописал ли кто чего лишнего. Не разрешил даже фотографии в военной форме домой послать.
Кстати, сразу после приезда в Белосток приказом по армии было строжайше запрещена любая внеслужебная переписка. Все окончательно прояснилось, когда выдали «смертные медальоны». Заполнив карандашом полоску бумажного бланка, я наконец-то понял, что война может начаться в любую минуту, и Красная Армия (уж наш-то полк – точно) к ней полностью готова.
В тот день я принял под команду танковый взвод (два Т-34 и один КВ) и увидел на карте комбата, что боевая задача корпуса: после получения приказа стремительным броском по шоссе захватить Варшаву. А приказа, судя по всему, оставалось ждать недолго.
В пятницу, 20-го июня, в лесу, рядом с лагерем, вырос штабель ящиков с боеприпасами, метров сто в длину. Комбат или что-то знал, чего другие не знали, или интуиция ему подсказала, но на свой риск он приказал загрузить в танки своего батальона полный боекомплект.
В ночь с 20-го на 21 -е июня спали в полглаза: уже привыкли к тому, что перед выходными каждую неделю объявляли ночную тревогу с выездом в поле, но в этот раз все прошло спокойно, а наутро прошел слух, что ночью были сняты минные поля на подступах к границе. Как бы то ни было, саперы получили приказ забраться на третий ярус нар, чтобы никому не мешать, и отсыпаться.
Близилось что-то непонятное и потому тревожное. После обеда объявили, что вечером на открытом воздухе состоится показ фильма «Сцены из жизни Якова Свердлова», начало в 23.00. Личный состав, правда, особого энтузиазма не проявил: лучше бы «Волгу-Волгу» показали. Да и смотреть стоя неудобно. Короче, постепенно все расползлись по палаткам, которые поставили для экипажей прямо рядом с танками…
Проснулись мы от грохота рвущихся поблизости бомб. Потом сквозь брезент палатки стала пробиваться гарь пожара. Кто-то напуган, кто-то растерян, кто-то до конца не проснулся. Что случилось?! Где бой?! Война или провокация?!!
Содрали с танков брезент, приготовились наступать. Прилетел на мотоцикле Лапутин: «Заводи! По машинам! Делай как я!» Рации-то в танках установить не успели. Если бы не война. Варшавским шоссе залюбоваться можно: по обе стороны в два ряда деревья растут, едешь, как в зеленом тоннеле.
На полном газу, пролетев пятнадцать километров, заняли выкопанные неизвестно кем позиции полного профиля, загнали танки в капониры. Следом кухня подкатила. Повара-молодцы: на ходу сумели пшенную кашу из концентрата сварить. Комбат команды отдает, как топором рубит: «Получить личное оружие! Получить боеприпасы! Раздать кашу».
Кто-то заметил высоко над лесом немецкий самолет-разведчик, но тогда этому особого значения не придали, а зря. Минут через десять бомбардировщики налетели…
«Эх, мать твою в душу, – даже 64 года спустя Андриян Алексеевич не может сдержать эмоций, – как начали они нас месить. Бомба, она как недорезанная свинья визжит. Танки, которые на бензине работали, полыхают столбом от самых гусениц, люди, заживо горящие, на траве корчатся…»
Через полчаса снова попали под бомбы, потом еще и еще раз. Все танки с бензиновыми двигателями сгорели, остались КВ и «тридцатьчетверки». Тут как раз разведчики подоспели: немецкие танки по лощине идут.
Лапутин их хорошенько расспросил, потом построил остатки батальона: «Не дрейфь, ребята, это Т-П. На них даже снаряды тратить не надо, тараном в лоб. Делай как я!».
Было около трех часов дня 22 июня 1941 года. Развернул я башню своего танка стволом назад (чтобы при ударе орудие не повредило), сам приник к командирскому триплексу. Вот они, десятка полтора или около того. На полной скорости пошли на сближение.
«Мой» два раза в меня все же выстрелить успел, и оба раза попал, только против нашей брони его пушка слабовата. А вообще-то тот бой я плохо помню, как будто во сне все было. Помню, как глох при каждом попадании, как крикнул механику: «Бей!», потом удар… И всё…
Вылезли из машин, с меня пот градом, ладонью по лицу провел, а она вся в крови. Это меня при попаданиях окалиной от сварных швов посекло, а я даже и не почувствовал. Но главное, разбили мы двенадцать немецких танков, а у нас ни одного убитого. Вот такое у меня было боевое крещение.
Ни взять «языка», ни собрать трофеи не успели: ясно, что после такого дела бомбить будут отчаянно. Ночью получили приказ двигаться к Гродно и оборонять город до последней возможности. Вот где танкисты комбата добрым словом чуть не каждый час вспоминали, в других-то частях так в бои и шли, с положенной по учебной тревоге нормой – три снаряда и два диска к пулемету.
Когда после двух дней встречных боев воевать стало совсем нечем, командарм приказал двигаться к Волковыску, к окружным складам, которые, как оказалось, уже были захвачены немцами. Тогда командование решило отбить Волковысский аэродром, чтобы окруженная армия смогла принять с большой земли самолеты с боеприпасами.
Кто организовал ту операцию, я не знаю, но проведена она была блестяще. Танки, в которых еще снаряды оставались, вышли на прямую наводку, дали залп осколочными, вслед за которым вброд через реку пошли в бой «безлошадные» экипажи.
А какое оружие у танкистов – одни наганы. Но такая сила была в том «Ура!» и том порыве, что немцы даже бой не решились принять, дали пару очередей из пулеметов, вскочили на мотоциклы и умчались.
Меж тем танков в окруженном мехкорпусе оставалось все меньше и меньше. И самое обидное: одна из сильных сторон КВ и Т-34 – дизельный двигатель, повышавший мощь и живучесть танков, а запасов солярки не оказалось ни на одном из уцелевших складов. И вот тут, что называется, оказался я в нужном месте в нужное время.
Мне ведь еще в 1939 году три месяца довелось проводить на 500-сильных гусеничных тягачах испытания различных заменителей дизельного топлива, и вывести идеальную формулу – керосин плюс 8-10% картерного масла. Рассказал я об этом комбату и уже через пять минут был вызван в штаб 10-й армии, передавать опыт, который, по сложившейся обстановке, иначе как бесценным, и не назовешь. Мне даже намекнули, что за такое дело как минимум медаль полагается, но «награды в Москве остались, у Михал Иваныча Калинина».
Шел седьмой день войны. Остатки 10-й армии выводил из окружения генерал-лейтенант Болдин. Когда стало ясно, что склады горючего и боеприпасов уничтожены или захвачены немцами, он приказал сжечь последние танки.
К 15 июля в «группе Болдина» остался один броневичок. Шли на восток преимущественно ночами, днем прятались в чащобах.
Я хорошо помню, как, вместе с другими оголодавшими солдатами, бродил по лесу, надеясь найти хоть что-нибудь съедобное. Вообще-то трава, она вся съедобная, если зубы хорошие и жевать долго. Несколько раз нам везло, находили брошенные машины с продуктами.
Как-то вышли к разбитой полуторке с полным кузовом небольших белых бочонков. Один солдат крышку штыком сковырнул, кричит: «Братва! Тут красная смородина». Потом попробовал, сморщился: «Какая-то она соленая, и вроде рыбьим жиром залита». Красную икру боец первый раз в жизни видел. Ничего, с голодухи пошла за милую душу. Правда, досталось каждому всего по ложке, нас же больше тысячи человек.
Были находки и не такие приятные. Раз набрели посреди леса на аэродром. Взлетная полоса уже травой заросла, а вдоль нее рядами наши сгоревшие истребители стоят. Штук пятьдесят, или даже больше. Когда к железной дороге вышли, ахнули: сколько искореженной техники вдоль насыпи лежит. Танки, тягачи, машины, казематные орудия для ДОТов. Не успели все это к границе подвезти, а то бы немцы не так по зубам получили.
Несколько раз с боем пытались вырваться из окружения. Болдин перед ночной атакой разбивал отряд на несколько групп, показывал на карте точку сбора, но в назначенное место и половины не приходило, и так раз за разом. Чтобы пополнить ряды, генерал приказал организовать заградотряды и задерживать выходящих из окружения красноармейцев.
Отбирали в заградотряды самых надежных, особенно коммунистов, которые сохранили свои партбилеты. Я в партии не состоял, но комсомольский билет сберег, и на груди два значка – «Ворошиловский стрелок» и «За отличную стрельбу из пулемета».
Поставили несколько сот человек вдоль опушки леса, а перед нами всё поле в людях. Идут и идут. В форме, в гражданских костюмах, кто с винтовкой, кто с пустыми руками. Про оружие спрашивать бесполезно, каждый второй отвечает: «А мне его и не выдавали». И ведь правду говорят. А я тогда грех на душу взял.
Выходит на меня один, гляжу – москвич из «роты ученых». Пиджачок на нем заплатанный, оружия нет. «Ты чего?» – спрашиваю. Он только рукой махнул. Ясно, документы сжег, форму и оружие бросил. Если бы я его в нашу полевую комендатуру сдал, его бы почти наверняка к стенке поставили. Короче, пропустил я его мимо себя.
А расстреливали тогда без церемоний. Как-то в конце июля разведка вышла на домик лесника. Глядят, вышел из избы здоровый парень в армейских шароварах и сапогах, женщина молодая ему из ковшика поливает.
Доложили старшему – полковнику, тот: «Приведите его сюда». Привели, тот уже в гимнастерке с петлицами старшины, подтянутый такой, сразу видно – в армии не первый год. Полковник аж побелел от ярости: «Мы, значит, воюем, а ты при бабе?!! Ты дезертир, а значит и поступим с тобой, как с дезертиром. Привяжите его к дереву!» Привязали двумя ремнями и расстреляли…
16 августа 1941 года вышел приказ Наркома обороны за № 270, в котором впервые говорилось об окруженцах и пленных. В том приказе, как образец стойкости, была упомянута «группа генерала Болдина», которая 45 суток выходила с боями из окружения, уничтожила несколько тысяч солдат и офицеров противника и захватила большие трофеи.
Пройдя по тылам противника около 600 километров, из окружения вышло 1654 красноармейца и командира, в том числе 103 раненых. Приятно, конечно, такие строки читать, но я совершенно точно помню, что вместе с генералом Болдиным в район Вязьмы вышло немногим более трехсот человек. И почестей нам никаких не воздавали, приказали сдать оружие и передали в особый отдел фронта.
Со мной проблем не было, всё налицо: форма, документы, «кубари» лейтенантские, винтовка снайперская. Три недели окопы копали, пока проверка шла. Потом вызывают меня: «Пойдете сержантом в артиллерию». Я про свое звание и заикаться не стал, скорее бы канитель кончилась. Так я стал командиром «сорокапятки».
В феврале 1942 младшего лейтенанта дали, месяца через три – лейтенанта. Так что до командирского звания я второй раз дослужился…

Цит. по: 41-й не померкнет никогда: страницы истории // Авт.-сост. И.Е.Макеева. Гродно, 2006.

ПЕРВЫЕ ЧАСЫ ВОЙНЫ. ВОСПОМИНАНИЯ ПРАДЕДА

Андриан Алексеевич НАЧИНКИН – мой родной прадед, воентехник II ранга, командир взвода 13-го танкового полка 7-й танковой дивизии 6-го механизированного корпуса, и просто большая гордость нашей семьи. Свою героическую жизнь он перенял у своего отца, полного георгиевского кавалера, героя Первой мировой войны Алексея Матвеевича Начинкина. Наряду с солдатами-победителями он дошёл до Берлина. Дорого досталась прадедушке эта победа: за войну Андриан Алексеевич был дважды пленён. Навсегда была изувечена левая рука. Перебитые сотнями осколков ноги не позволяли ему передвигаться без костылей. Тяжелейшая контузия повлекла за собой потерю слуха и зрения. Но он никогда ни о чём не жалел. Нет, он не считал себя героем. Он говорил, что просто выполнял свой долг. До самого последнего дня Андриан Алексеевич сохранял чистоту разума. Он прекрасно помнил всё, что происходило с ним на войне: все события, все даты, все эмоции. В семье сохранилось множество плёнок, на которых прадедушка рассказывал нам, своим внукам, то, что уже немногие смогут рассказать, – свои воспоминания о войне.

«22 июня 1941 года. 3.30 утра. Ещё солнышко только-только показалось из-за горизонта, как немецкие самолёты начали нас бомбить. Нам повезло, нашей бригадой командовал опытный майор Лагутин, Герой Советского Союза. Последнюю неделю до войны он заставлял экипажи спать около танков в палатках. Так мы и поступали.
Те, кто в ту ночь остался ночевать в казармах, были уничтожены утром во время бомбёжек. Бомбардировщики бросали бомбы, а штурмовики – расстреливали. Но нам повезло, наш танковый батальон практически не пострадал в первую бомбёжку. Одного патруля всё ж таки убило.
9-1
Мы увидели смерть первый раз: оторванная рука прямо с рукавом на ветке сосны, вороночка на земле, а в ней горелое мясо. Как оно пахнет! Это отвратительный запах. Один только он был убит, но нас всё равно это потрясло. Рядом был автобат, и вся бомбёжка пришлась как раз на него. И чёрный дым застелил весь наш лес.
Командир батальона быстро сообразил, что это всё не провокация. Что началась война. Флажками он дал нам сигнал: «Делай, как я». Все бросились в танки и вытянулись из леса на Варшавское шоссе. Дорога была закрыта деревьями и напоминала туннель. В этом зелёном туннеле мы и вытянулись. И сколько немец ни пытался – очень мало попадал. Тогда мы потеряли три танка, потому что в них авиационный бензин и эти танки очень быстро горят.
Мы прибыли в другой лес. У нас там были подготовленные запасные позиции. Быстренько пришла походная кухня. Она сварила завтрак – пшённый концентрат. «Команда получить завтрак, получить патроны, получить гранаты!» – донеслось до нас. В танке Т-34 четыре человека экипажа. Один за кашей на всех побежал, другой за патронами, третий за гранатами. Получить-то мы успели, но не успели съесть эту кашу.
Немецкий самолёт разведчик-корректировщик (мы его называли «Рама») дал наши координаты. Вновь налетели бомбардировщики – и давай в этот лес спускать бомбы. Солдаты бросились каждый в свою щель. Там, в щели, сожмёшься на дне в комок, голову вниз опустишь и сидишь.
Это была первая в моей жизни бомбёжка. Она мне показалась очень долгой. Земля сотрясается, песок сыплется, за шиворот засыпается. И только и слышишь – взрывы. Потом, чувствую, гарь пошла. Горит что-то. Видимо, наши танки. Через какое-то время всё стихло. И мысль такая вкралась мне в голову: «Наверное, я остался в живых один. Что же я буду делать?» Я вылез, стряхнул с себя песок, сел у своей щели, ноги вниз спустил, сижу. Никого не видно, густой противный дым всё застелил.
Вдруг, слышу, кто-то тонким голосом кричит: «Помогите. Помогите…» На этот крик я и побежал. С разных сторон ещё люди выскочили, тоже побежали на голос. Подбегаем, смотрим, сидит около сосны старший лейтенант. А у него живот распорот: кишки выпали, и он их вставляет туда, запихивает, заправляет. Мы окружили его, человек 10–12, и не знаем, что делать. А он только и делает, что заправляет. Потом прибежали врач с фельдшером, положили лейтенанта на носилки и унесли. Мы смотрим по сторонам, а кругом ещё люди лежат. Те, кто не успел в эти щели вниз головой броситься. Старшине роты, хорошему, сильному человеку, разрубило осколком ногу. Пока его нашли, у него кровь уже не струёй шла, а медленно так сочилась, настолько много он её потерял. Такая вот была первая бомбёжка.
Тут же командир собрал нас по машинам и повёз в другой лес, чтобы нас «Рама» так быстро не нашла. Ближе к полудню к нам на самолёте прибыл первый заместитель командующего округом генерал Болдин. Это был первый советский самолёт, что мы увидели в небе в тот день. И последний. Мы всё дивились, что ни одного самолёта в воздухе. У всех вопрос: «Куда они делись? Мы же беззащитные!» Ведь ещё вчера их сколько было, самолётов! Весь день летали, с утра до вечера. Одни улетали, другие прилетают, кувыркаются. Их, наверное, больше сотни было. Но ни одного в небе теперь. Даже генерал прилетел на учебном самолёте. Зенитных средств у нас почти не было. И эта беззащитность с воздуха очень дорого нам обошлась в первый день войны. Немец сжёг нам все лёгкие танки, часть огнемётных. Остались только Т-34. За первый день в своём батальоне мы потеряли около 40% танков. Естественно, и личный состав сгорел.
До вечера немец бомбил нас ещё много раз, и мы без конца меняли места. Часа в 3 дня немец посчитал, что уже крепко нас потрепал. Но Болдин организовал встречный бой с танками немцев. Наш первый бой. Вначале появились немецкие мотоциклисты-разведчики с пулемётами. Мы их быстро обстреляли, и они ретировались. Потом на нас пошли танки.
Наш первый бой 22 июня 1941 года шёл около 3 часов. Мы впервые вживую увидели немцев и их танки. Бой был коротким. Они думали, что бомбёжки нас полностью расстроят. Но нет. Мы немцев быстро танками раздавили, мало кому удалось уйти. Когда мы вылезли из танков, у нас все лица были в крови – обшивка внутри танка в нас мелкими кусочками отлетала. Кому-то глаз выбило, кому-то щёку расцарапало, мне осколок попал в переносицу.
После первого боя мы поняли, что могли бы смять немца. Потому что танки у него оказались слабее. Наш батальон был тяжелотанковый. У нас были танки Т-34, КВ-1 и КВ-2. Мы тогда десятка полтора немецких танков уничтожили. А остальные повернули и ушли.
Посмотрели мы на эти немецкие танки, а они во многом уступают нашим: и по калибру пушек, и по броне, и по самой конструкции танка. Нам всё интересно было. Мы к танку, что на бок повален, подойдём и смотрим, как у него всё устроено.
30399.p
После войны мне казалось, что я сойду с ума. Кошмарные сны мучили меня каждую ночь. Снилось, что или я колю немца штыком, или он меня. Просыпался в холодном поту. Я пошёл в госпиталь, говорю: так и так. «Ничего, это у всех так, – ответил мне доктор, – постепенно будет реже». И действительно, через год кошмары стали сниться реже. Раз в неделю. А уж теперь если и приснится сон фронтовых дней, то раза два в году. Товарищ фронтовой приснится, который погиб».
Каждое 9 Мая Андриан Алексеевич ходил со всей семьёй на празднование Великой Победы. Родственники, дети и внуки шли по тротуару, а фронтовики – по дороге и в ногу. И не было вокруг ни звука, ни голоса, только звон медалей на груди героев. С каждым годом шеренга солдат становилась всё меньше и меньше. Это юбилейное 9 Мая Андриан Алексеевич ждал, как никто другой. Но до 65-летия Победы прадедушка не дожил 5 месяцев 7 дней.

Литературная газета, 23 июня 2010.

При использовании материалов сайта обязательна прямая ссылка на grodno-best.info

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Загрузка...