1941: тот первый день войны

1941aО событиях 22 июня 1941 года и первых месяцев войны на Гродненщине вспоминает участник, ветеран Великой Отечественной войны Игорь Леонидович Чопп (1911-2014), запись 1997 года:
chopp
С того памятного дня прошло 56 лет — целая человеческая жизнь с ее превратностями, переживаниями, крутыми поворотами. Последующие события вытесняли из памяти предыдущие, многое забылось. Но первый день войны остался во мне навсегда. Помню все до мелочей…
Жаркий июнь 1941 года. Старый лес на берегу Немана, воспетого белорусскими и польскими поэтами. Длинный ряд палаток в густой тени вдоль шоссейной дороги. Запах хвои и разнотравья. Таким запомнился лагерь «Солы» 141-го полка 85-й стрелковой дивизии близ Гродно.
По проселку из ближнего села в город утром и обратно вечером шли крестьяне. Если у нас не было занятий, некоторые из них охотно останавливались, чтобы закурить, переброситься несколькими словами.
— Пан, — говорили они доверительно вполголоса, — скоро будет война. Герман придет…
— Не может этого быть, — возражали мы. — По радио передавали, да и в газетах — не будет войны!
— Не, пан, — с печальной уверенностью повторял собеседник, — будет. Герман на границе такую силу собрал, что война будет очень скоро.
— Ерунда это, болтовня! — отвечал на наши вопросы о возможной войне политрук. — Вы что, выступление товарища Молотова по радио не слышали? Газеты читать нужно. Капиталисты не рискнут начать войну.
Но капиталисты «рискнули». 22 июня в 4 часа утра мы проснулись по сигналу «боевой тревоги». Лихорадочно одеваясь, услышали гром далекой канонады и близкие взрывы. Выскочили, начали строиться.
Над головой, в просветах между кронами деревьев, увидели эскадрильи самолетов, заполнивших, казалось, все небо. Мощный гул вражеских бомбардировщиков, летящих на восток, был непривычен и страшен. Командиры взводов и рот растерянно ждали приказа.
Появился командир батальона, подъехала повозка с боеприпасами. Раздали патроны, гранаты и сразу вывели нас из лагеря.
Километрах в трех мы, запыхавшиеся от бега, заняли оборону и стали окапываться. С возвышенности, где рыли окопы, хорошо было видно Гродно.
В нескольких местах поднялись столбы дыма, вспыхнуло пламя. Слышались взрывы: немцы продолжали бомбить город и дорогу.
Копали молча, потрясенные происходящим. Значит все-таки это не провокация, а война? А как же уверения в газетах и по радио, речи вождей, «разъяснения» политрука? Мы, рядовые красноармейцы, верили им, ведь другой информации не было, кроме местных слухов.
Внезапно появились «мессершмитты» на нашем участке — два звена. Они развернулись и на бреющем полете стали поливать нас огнем. Деться было некуда.
Красноармейцы разбегались по полю, но вражеские истребители настигали их на бегу. Некоторые бойцы, лежа на спине, стреляли по самолетам из винтовок и ручных пулеметов. Я это делал тоже. Но «мессеры» безнаказанно свирепствовали в воздухе — наших истребителей не было.
Расстреляв боекомплект, фашисты улетели. Люди возвращались и поспешно брались за лопаты. Санитары несли убитых к дороге, за ними плелись раненые. Еще дважды прилетали фашистские стервятники. И снова — убитые и раненые, жертвы первого дня войны.
В полдень, когда мы заканчивали окапываться, командир роты отобрал десять бойцов, среди которых оказался и я, скомандовал: «За мной!” и быстро повел нас к дороге.
Невдалеке, у лесополосы, стояла полуторка. Незнакомый капитан принял командование над нами. Он назвал свою фамилию и коротко поставил задачу: с этой минуты мы становились «истребителями» вражеских десантов.
Оказалось, что ночью немцы высадили множество десантов. Окопавшись на перекрестках дорог, на опушке леса или засев в доме придорожного хуторка, они внезапным огнем из пулемета и миномета наносили большой урон нашим войскам, которые меняли позиции или отходили в восточном направлении.
Поэтому по приказу командования создавались специальные группы, их задачей было уничтожение десанта. Мы погрузились в машину и через полчаса уже были в движущихся колоннах наших войск.
Вскоре впереди послышались рокот пулемета и разрывы мин. Солдаты рванулись в кюветы, распластались на пашне. Кто-то уже вел огонь из ручного пулемета по десанту, окопавшемуся на невысоком кургане.
Капитан разделил нашу группу на две части, чтобы обойти немцев с двух сторон. Короткими перебежками, стреляя из винтовок и ручного пулемета, мы приближались к десанту.
Фашисты перенесли огонь на нас, но пять бойцов во главе с капитаном уже были вне их досягаемости. Чем ближе мы подползали, тем губительнее был вражеский огонь.
Уже один наш боец лежал неподвижно, другой, уткнувшись лицом в землю, громко стонал. Но вот на высотке прозвучали два выстрела.
Мы втроем бросились вперед, в несколько мгновений достигли блиндажа. Там капитан с ребятами расправлялся с отбивавшимися фашистами. Мы все уже успели внести свою долю в эту первую встречу лицом к лицу с противником.
После боя мы разглядывали шестерых мертвых врагов, добротную униформу мышиного цвета, мундиры с галунами, нагрудными и нарукавными эмблемами, сапоги с широкими голенищами, ремни с пряжками…
Рядом с убитыми валялись пулемет, три автомата, снайперская винтовка и гранаты с длинными деревянными ручками. Мы сбросили в блиндаж миномет и минометчика, который лежал неподалеку и был убит первым. Вот так! Значит фашист уязвим, его можно и должно уничтожать, нужно только преодолеть страх и обрести уверенность.
Мы не торжествовали, нет. Было обидно и горько от несоответствия потерь.
Капитан приказал собрать трофейное оружие. Мы подняли погибшего товарища, подхватили раненого и направились к машине. В этот день нам удалось уничтожить еще один десант, погиб еще один наш боец, а трое, в том числе и я, были ранены. Только поздно вечером капитан остановил машину, выставил часового и приказал: «Спать!».
Первый день войны сменила первая ее ночь — душная, тревожная, замершая в безмолвии перед неизвестностью.

ПЛЕН
В конце июня 1941 года разбитые части 3-й армии, пытаясь выйти из окружения, поспешно отходили на восток.
В первый день войны я вошел в состав группы “истребителей десантов”. Мы уничтожили три немецких десанта, понесли большие потери. Я был ранен и контужен.
Найти свой полк оказалось невозможным, и мы с товарищем шли с бойцами какой-то части. Почти все ранены, боеприпасов нет, продуктов тоже. Тянемся за другими отступающими частями.
Мы шли лесными дорогами, избегая открытых участков и шоссе. Но это удавалось не всегда. Тогда нас легко обнаруживали фашистские “рамы”, а за ними сразу появлялись истребители и бомбардировщики, и снова тянулся на восток кровавый след.
Позади остались Волковыск, Слоним, Барановичи, два ночных прорыва через немецкие заслоны. Двигались на пределе сил, усталость и голод валили с ног.
Нас поддерживала надежда, что где-то там впереди, может быть, у Минска свежие советские части заняли оборону. Нужно во что бы то ни стало дойти туда, где будет конец этому трагическому и позорному демаршу.
Не знаю, кому пришло однажды в голову выходить из окружения мелкими группами. Эта идея некоторым показалась удачной. На каждом привале люди стали отделяться группами по пять-шесть человек.
Вскоре нас осталось восемь – все в окровавленных бинтах, на всех — четыре винтовки и ни одного патрона.
Как-то утром выбрались из леса. На обочине сидели человек десять крас¬ноармейцев, а по дороге ехал верхом наш боец. Заметив нас, он крикнул: “Сюда, ребята! “Мы подошли. Это был узбек (так определил один из моих спутников, уроженец Средней Азии), говорил с сильным акцентом: “Там село Мир. Генерал собирает красноармейцев. Раздают оружие и патроны. Работает кухня. Давай туда!” И действительно, по дороге к деревенским хатам направлялись другие бойцы. Пошли и мы.
Впереди, на площади, увидели огромную толпу — тысячи наших красноармейцев. Мы подходили все ближе и ближе, и вдруг меня как громом ударило: толпу окружали немецкие автоматчики. Между домами на кабинах грузовиков были установлены пулеметы.
Первой реакцией было: бежать. Я быстро огляделся. Стены ближайших двух хат по обе стороны улицы были разбиты, оттуда торчали дула немецких пулеметов.
За деревьями стояли автоматчики. Когда мы инстинктивно метнулись назад, пулеметчики дали несколько очередей поверх наших голов.
Все было кончено. Это был плен… Тяжесть пережитых дней разом навалилась на меня. Шел десятый день войны…
Через сорок шесть лет на встрече ветеранов первых боев на Гродненщине я познакомился со своим земляком Владимиром Денисовым из Кремидовки, который рассказал мне историю своего пленения — слово в слово мою историю, там же в тот же день, с тем же предателем-узбеком.
Всех военнопленных немцы собирали на площади. Набив до отказа пятитонные грузовики людьми, увозили их. На каждой машине — пулеметчик и два автоматчика. О побеге нечего было и думать.
Грузовики привезли нас в Барановичи, в тюрьму. Все камеры, коридоры и двор были заполнены пленными. Через три дня такими же автомашинами нас вывезли в сторону Бреста, потом через Западный Буг — в Польшу.
Километров через сорок после границы машины свернули с шоссе и остановились.
Перед нами лежало поле, разделенное колючей проволокой на множество клеток-квадратов. Их окружал общий проволочный забор. По углам клеток были установлены деревянные вышки с пулеметами.
Все обозримое пространство было заполнено десятками тысяч военнопленных. Это был фронтовой концлагерь – “фронсталаг” Бяла-Подляска. Нас быстро выгрузили и разогнали по клеткам. Голая степь, пыль, бурьян…
Я оставляю за рамками повествования убийственный хаос отступления, сошлюсь только на строки из книги “Третья армия”: “…войска 3-й армии начали отход” (слово “отступление” многие годы было под запретом).
“Колонны отходили, — читаем мы, – ускоренным шагом”, — попросту говоря, драпали. И самое возмутительное: “…с наступлением ночи бои временно были прекращены, так как армии недоставало боеприпасов и горючего”. Это на второй день войны!
Я хочу особо подчеркнуть: отступавшие красноармейцы — это люди, мужественно встретившие первый удар врага и сражавшиеся пока это было в их силах, пока были патроны и гранаты.
Вина за их судьбу лежит отнюдь не на них, а на командовании всех уровней — от верховного (главного виновника!) до командиров соединений и частей.

КОНЦЛАГЕРЬ

Утром нас построили. Конвоиры-автоматчики, многие с собаками, окружили строй.
Немецкий офицер через переводчика объявил, что отныне мы военнопленные рейха и должны беспрекословно выполнять все приказы начальника лагеря. За невыполнение — расстрел. За малейшее нарушение дисциплины – расстрел. За отказ от работы — расстрел.
Затем из “свиты” офицера выступил пожилой мужчина в полувоенной одежде. Говорил по-русски. Агитировал:
— Кто хочет встать в ряды освободительной армии? Кто хочет отомстить большевикам за все обиды и притеснения? Вас ждут отдых, хорошая пища, красивая униформа, шнапс и женщины. Кто желает, сделайте три шага вперед!
Пленные не шелохнулись. — Неужели вы не хотите сохранить жизнь? — не унимался агитатор. — Ваше правительство отказалось от вас. Оно считает вас дезертирами и предателями. Для вас пути назад нет. За кого вы воевали? Используйте шанс, который дает вам немецкое командование.
Он чувствовал враждебность молчаливой массы обреченных, но терпеливо ждал, ходил вдоль строя, всматривался в лица. Шло время.
Неожиданно вышел один, второй, третий, четвертый. Больше желающих не было.
При гробовом молчании четверку увели.
В полдень приехала полевая кухня. Раздали по половнику “баланды” (борщ из вареной кормовой свеклы) и по буханке твердого немецкого хлеба на десять человек.
У большинства котелков или кружек не было, подставляли под половник пилотки. Жидкость приходилось выпивать сразу, а с кусками свёклы можно было не спешить.
К ночи мы поняли, что это наш суточный рацион.
На следующее утро конвоиры принесли лопаты. Отобрали людей по своему усмотрению и заставили рыть канаву вдоль наружной стенки. Это были туалеты.
Потянулись серые, однообразные дни. Люди, измученные голодом, ели бурьян. Несчастные мучались болями в желудке. Началась дизентерия. К туалету невозможно было подойти, над лагерем стоял смрад.
В первые дни приходили местные крестьяне, просовывали через проволоку хлеб, вареную картошку, бутылки с молоком или водой.
Мне больно и стыдно описывать дикую картину расхватывания этой пищи.
Некоторые пленные, потеряв человеческий облик, бросались к проволоке, отталкивали других, вырывали друг у друга куски хлеба. Доходило до драк, конвоиры разгоняли дерущихся палками.
Вскоре крестьяне перестали приходить – то ли им запретили немцы, то ли самим было невыносимо смотреть на обезумевших людей.
Шло время. В лагере стали умирать люди — от дизентерии, от истощения, от тяжкой депрессии. Каждое утро из лагеря выносили на плащ-палатках десятки трупов. И еще одна беда обрушилась на лагерь: нас заедали вши.
Спасения от них не было. Не помогали ни костры, ни каждодневная охота на паразитов — они были неистребимы и доводили нас до исступления, особенно ночью.
Люди расчесывали укусы до ран, раны гноились. Немцы не принимали никаких мер. Мы понимали: наше самоуничтожение входит в их планы.
Я перестал спать по ночам, болела и гноилась рана. Не спали и другие. С наступлением темноты ходить по территории лагеря запрещалось.
По нарушителям открывался огонь из пулемета. Приходилось переползать.
В темноте, не видя друг друга, разговаривали, рассказывали о себе, делились мыслями.
С первого же дня я был одержим идеей побега. Искал однодумцев, но опасался предательства. Желание бежать не давало мне покоя. И вот однажды ночью я все-таки поделился своим планом побега с лежавшим рядом бойцом. Он признался, что тоже ждет случая, но пока это невозможно. Рассказал, что в нашем “квадрате” есть люди, которые, как и мы, думают о побеге. Днем он подвел меня к человеку, обросшему густой щетиной с проседью.
Потом мы виделись с ним и с другими, кто намерен был бежать, каждый день. План созревал в деталях. Побег предполагался массовым, это было главным в нашем плане. Люди уже знали, что, кому и как делать. Те, кто не хотел бежать, а таких было немало, должны были отползти к тыльной стенке и там лежать. Но день и час были известны только нескольким организаторам.

ПРОРЫВ ИЗ АДА
Мы установили: каждую субботу большая часть охраны идет в увольнение, в деревню. Остаются пулеметчики на вышках и патрули.
Мы были уверены, что ночью, в темноте преследовать массу беглецов фрицы побоятся.
В полночь 10 августа 1941 года по бесшумной команде более двухсот пленных тихо подползли к восточному и южному ограждениям.
Часть людей безмолвно бросилась к вышке и за несколько секунд повалила ее. Но пулеметчик успел дать несколько очередей.
Из-за облаков вышла луна и осветила лагерь. В разных местах на проволоке неподвижно висели темные фигуры. Не повезло! А кто-то уже бежал за пределами лагеря.
Плотная масса пленных ринулась на ограждения. Люди набрасывали на колючую проволоку шинели, плащ-палатки, гимнастерки, преодолевали ненавистную преграду.
Не чувствуя боли, раздирали в кровь руки и тела, спрыгивали в темноту ночи. Завыла сирена. Слышны были крики приближавшихся патрулей. Но было поздно: беглецы уже рассеялись по полю, достигли леса.
От быстрого бега сердце, казалось, выскочит из груди. Не хватало воздуха, но ноги несли вперед, к лесу, к свободе. Я обогнал кого-то, кто-то обогнал меня, остановился и, задыхаясь, крикнул: “Одесса, давай держаться вместе!”
Я узнал голос артиллериста Ивана из Киева, с которым не раз разговаривал.
Добежав до леса, мы остановились, чтобы перевести дыхание. Решили уклоняться к северу, где фрицы, скорее всего, нас искать не будут.
Двигались всю ночь. Когда начало светать, остановились. Из леса виден был большой клин земли, на котором стояло несколько копен. Не знаю, сколько времени прошло, когда нас разбудили голоса.
На поле работали мужчина и женщина. Мы колебались: выходить или не выходить? Иван сказал “нет”, я сказал “да” и пошел.
Крестьяне не удивились, увидев меня. Мужчина спросил:
— А где второй? Мы видели вас в лесу. Не бойтесь, в селе немцев нет.
Они уже знали о побеге пленных из лагеря. Двое наших ночью побывали в селе и ушли. Женщина пообещала принести что-нибудь поесть.
Наши новые знакомые появились под вечер. У женщины в корзине была еда и бутылка эрзац-кофе, у мужчины в руках – большой сверток.
— Это одежда, — разложил он вещи. – Вам в военной форме идти дальше нельзя. Будете идти ночью, днем хоронитесь в лесу. Идти вам долго: фронт очень далеко, Красная Армия все отступает и отступает…
Из дальнейшего разговора мы узнали, что эта часть Польши, где мы находимся, называется теперь Восточной Пруссией. Граница с Советским Союзом проходит по реке Западный Буг и охраняется немцами. Нам предстоит перейти через эту границу.
Мы поели, переоделись. Перед самым уходом мужчина сказал:
— Сами вы через границу не переберетесь, поймают вас… В селе Барсуки на Буге живет мой тесть, он солтыс села, по-вашему – староста. Вам нужно попасть к нему. За ночь доберетесь.
—Но это же солтыс, — засомневались мы. – Он служит немцам, может нас выдать…
– Нет, – твердо сказал крестьянин, – он их ненавидит. Был у них в плену в 14-15-м годах, бежал из лагеря. Стать солтысом его уговорили односельчане, уважают его, считают честным человеком, к тому же он немного знает немецкий язык. Скажите, что вы от меня, от Юрека. Он поможет.
До Барсуков мы добрались затемно. Обошли село, отсчитали третий дом и через огород вошли во двор. Без стука, как сказал Юрек, вошли в дом и остановились, привыкая к темноте.
— Идите прямо, у стены скамейка, садитесь, — голос хозяина прозвучал глухо и спокойно. Очевидно, он ждал нас.
— Занавесив окно, хозяин зажег лампу, поставил на стол крынку молока, две кружки, холодную вареную картошку и хлеб.
— Приближался рассвет. Солтыс отвел нас в клуню, мы влезли на сеновал. Лестницу он убрал.
— Лежите тихо. Во двор будут приезжать немцы и крестьяне. Не пугайтесь. Ночью я приду.
Все было так, как сказал старик. Ночью он пришел, принес каждому по длинной палке, сунул по куску хлеба.
Шли довольно долго, осторожно. Староста останавливался, прислушивался. Спустились в пойму реки, в заросли осоки. Было сыро и холодно.
Вдруг он остановился и приложил палец к губам: невдалеке кто-то разговаривал. Потянуло табачным дымом.
—Пограничный патруль, — шепотом объяснил солтыс. — Они пройдут до мельницы, потом вернутся. У вас есть полчаса. Но нужно перебраться на тот берег быстрее. Раздевайтесь!
Мы сняли с себя все, связали в узлы и вышли на песчаный берег.
– Вон, на том берегу высокое дерево. Видите? — спросил старик. – За ним звезда. Так и идите по прямой линии, не сворачивая. Вода выше, чем по грудь, не будет. Когда выберетесь на тот берег, не одевайтесь. Справа будет дорога, идите по ней до села. В первом доме живет учительница из России. Ну, с богом!
Мы поблагодарили и вошли в воду. Течение было довольно быстрым, вода показалась очень холодной.
Щупая дно палками, мы миновали глубину – не более полутора метров, — выбрались на берег и поспешно поковыляли к лесу. Там с трудом натянули дрожащими руками одежду на мокрое тело и отыскали дорогу.
Учительница встретила нас радушно. Сюда уже дошел слух о побеге из концлагеря Бяла-Подляска. Анна Ивановна Решетова дала нам умыться и накормила.
Поздно вечером мы покинули ее дом, оставив свои адреса: если по дороге погибнем, учительница напишет впоследствии нашим родителям.
В августе 1946 года мой отец получил от Решетовои письмо. Она писала о том, что осенью 41-го года после побега из фашистского концлагеря я и Иван побывали у нее, что мы имели твердое намерение добраться до фронта.
“Сын ваш был ранен в руку, – писала учительница. – Рану мы ему забинтовали, и они с товарищем ушли”.
…А впереди у нас была долгая и опасная дорога.

В июне 1941-го (воспоминания участников боев на Гродненщине). Книга вторая. Гродно, 1999.

При использовании материалов сайта обязательна прямая ссылка на grodno-best.info

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Загрузка...