На что вообще претендует «этот народ»? — рецензии на роман «На кресах всходних»

Popov5Белорусская и российская рецензии на журнальную публикацию нового романа Михаила Попова «На кресах всходних» (журнал «Москва» №№ 10, 11, 12 за 2016-й год и № 1 в 2017-м)
Popov3

Белорусская рецензия:

Современная русская литература подоспела со своим интересом к Беларуси. Речь о романе известного прозаика Михаила Попова «На кресах всходних». Публикуется он в журнале «Москва» (единственное славное пятно в истории этого издания — публикация в 1960-х гг. романа Булгакова «Мастер и Маргарита», а теперь это журнал почвенно-русско-православно-государственнический) с продолжением.

Два слова об авторе. 59-летний Михаил Попов необыкновенно плодовит. У него куча романов с психологией, приключениями, историческими фигурами, в числе коих Калигула, Сулла, Тамерлан. В новом романе Попов решил использовать свой белорусский опыт. А он у родившегося в Харькове писателя есть: в юные годы (1961-1975) он жил в Городке Витебской области и даже закончил сельхозтехникум в Жировичах. Вот последнее обстоятельство, а точнее какие-то западнобелорусские ассоциации, вероятно, и продиктовали замысел «На кресах всходних».

Действие романа с начала ХХ века устремляется к 1917 г. и где завершится пока неясно. В центре произведения живущий где-то между Волковыском и Гродно и претендующий на шляхетское происхождение Ромуальд Северинович Порхневич. Автор именует его «не чиновным, но природным правителем здешних мест». Такой, знаете ли, западнобелорусский мафиози, ну вроде Дона Корлеоне из «Крестного отца». Оттяпывает чужую собственность, плетет заговоры, организует убийства. В его сети попадают и два сосланных в сельскую глубинку за «неблагонадежность» студента. Но еще до того студентов просвещает местный батюшка отец Иона. Это своего рода авторский рупор, разъясняющий нездешним молодым людям среди какого народа придется им жить.

Прежде всего, конечно, о мужике:

«Белорусский мужик таков, что подчиняется любому, кого числит хоть маленько выше себя, никогда не перечит, но очень часто замечаешь, что в конце концов все сделалось так, как надо ему, а не тому, кто командует. Безропотность и уклончивость — вот его два признака. Хочашь, не хочашь, але мусишь, говорит он…»

Особое замечание о местных девках:

«Здешняя девка такая: берешь за руку и веди, куда тебе надо, прости Господи. Но, главное, руку не отпускай, почешешься, обратно — хвать, а там воздух. Улизнуть — их главная манера».

А вот и нравы белорусские:

«Вот я вам такой характерный пример, не мое наблюдение, однако верное. Горит гумно. Представили? Горит гумно! У такого вот Сидоровича или Лукашевича, а хозяин не бегает с ведром к колодцу, не вытаскивает мешки, а там весь запас его полыхает, стоит, извиняюсь, соплю жует. Спрашивают у него, что ж ты, мол, так, есть чего теперь будешь? А он отвечает: мыши зато ляскнули. Ну, лопнули. Он сквозь шум пожара услыхал мышиный писк и этим впечатлился и обрадован. Это для него важнее. Варвар бывает особенно сражен деталью. Как американский дикарь за стеклышки продаст вам остров…»

Ну и о сути белорусской:

«А в семье всем баба вертит, да. Как это получается, лень додумываться, но так. Любви, как пишут нынешние господа сочинители на Неве, тут не встречается, не замечал чувств утонченных, за ненадобностью в хозяйстве. Это не в упрек, лютый труд и серая погода. То зальет, то заметет. Забитость, даже язык как бы и не язык, как бы просто уклончивость от великорусского в какую-то свою дебрь… Да, он забит, мужик, забит, даже сам про себя если и скажет, то словно чтоб себя же и устыдить, над собой уничижительный вердикт произвести. Но и резонер, только не в развитие конкретной деловой мысли, а в определение природного порядка. Как будто шел человек, увидел дерево — и как будто в первый раз увидел… белорус, он, как я уж замечал, философ. Он может сказать вам: воздух, это вам не вода, ель — это вам не ветла. И ему не важно, чем так ель отличается от другого дерева, сам факт различия гипнотизирует его ум».

Ну а когда «выпили еще»«тут отец Иона сообщил свою окончательную мысль»:

«А вообще, говоря откровенно, его вообще нет… Белоруса. Имеется в наличии один сплошной казус… Рассудите хотя бы лишь название. Зовут здешнего мужика бело-рус, а земля — все, что на восток от Гродна, и эта самая Далибукская Пуща, в середине которой мы под дождем пьем народную водку, у ученых мужей называется Черная Русь. Это как? Кривичи-дреговичи жили на Черной Руси и сделались вдруг бело-русы?..Я сам все думаю-задумываюсь: что это за земля такая, чья она по правде, кого на свет произвела, кем подлинно содержится? Хотя в хозяева многие метили».

После этих откровений отца Ионы совершенно натурально выглядит раздраженная авторская ирония по поводу взглядов живущего в Петербурге белорусского интеллигента Норкевича. М.Попов называет его «однобоко образованным человеком», что является свойством «всех национальных агентов». Однобокость эта проявляется в том, что Норкевич озабочен судьбой «этого народа», якобы «незаслуженно забитого коренного населения великих пущ и болотистых мест». Оказывается, продолжает упиваться своей иронией М.Попов, «именно этот народ был содержанием великого Великого княжества Литовского, которое превосходило в годы расцвета и тогдашнюю Польшу, и тогдашнюю Московию». Он был носитель всех лучших качеств, что дали развитие наук и цивилизации на упоминаемых землях».

Ну и понятно, что совершенно возмутительными по своей национальной самонадеянности выглядят следующие утверждения Норкевича.

«Этот народ» имеет право на особое отношение, а не только на равноправие, ибо долго другие народы и династии глумились над ним, пили его кровь и ели им добытый хлеб.

«Этот народ» имеет право на свое образование, на газеты, театры и профессуру.

«Этот народ» заслуживает своей истории, а не должен быть приписан к истории другого народа, пусть и важного, типа поляков и великороссов».

Конечно, не случайно слова «этот народ» взяты в кавычки. Его, «этого народа» вроде как и более ста лет назад не было, и сейчас нет. Кто-то из читателей скажет: «Ну вот он, великодержавный шовинизм, что называется, наяву». Ну не совсем наяву. Автор, хотя и неуклюже, пытается скрыться за красотами иронического стиля. Попробую вернуться к роману М. Попова, когда закончится его журнальная публикация. Это значит в декабре. Все-таки дело происходит «на кресах всходних»… И хочется знать, что там еще натворил западнобелорусский демон Ромуальд Порхневич.

Автор рецензии Семен Букчин, «Наша нiва», 29.11.2016 nn.by

 

Российская рецензия:

Червь неусыпающая

Или о потаённой битве Михаила Попова

Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? Вот вопрос.

Пушкин.

Сказать честно, журнальную публикацию нового романа Михаила Попова «На кресах всходних» («Москва» №№ 10, 11, 12 за 2016-й год и № 1 в 2017-м) я читал с раздражением.

С этим надо что-то делать. Ну нельзя в XXI-м веке в течение четырёх месяцев следить за развитием одного сюжета и, отрываясь от интернета и быта, каждый раз спустя месяц припоминать кто с кем спал, кто кого убил, а кто просто гадил по мелочёвке!

Разумеется, никто не отрицает и не собирается в здравом уме и трезвой памяти отрицать ни самого явления романа («много буков»), ни «толстых» литературных журналов как особенности русского художественного мироустройства. Но…

Сегодня роман, как никогда, становится цельным, законченным высказыванием о мире. Одной книгой. На бумаге или (что для меня предпочтительней) в электронной версии. Но одной. Вот начало, вот конец.

То же и с журнальной публикацией, публикуете значимое высказывание – значит, посвятите ему целый номер, а незначимое можно и обкорнать до «журнальной версии».

Может быть из-за этой затянутости и вязкости во времени самого чтения, может быть по причине болотистости пейзажей и характеров повествования, но (и отсюда вторая причина раздражения) лично меня постоянно преследовало ощущение, что либо Михаил Попов писал «На кресах всходних» под впечатлением «Обители» Захара Прилепина, либо ещё хуже – и вообще этот роман был написан Прилепиным, начитавшимся Попова. В год 50-летия публикации «Мастера и Маргариты» от коллектива прославленного журнала «Москва» можно было ожидать всяческих мистификаций.

Одно, правда, успокаивало: стилизовать пришлось бы не только творческий почерк, но и образ мысли Михаила Попова – а это уже из области утешительной фантастики для провинциальных графоманов, гениальные творения которых сплошь и рядом, по их словам, уворованы оборотистыми столичными знаменитостями.

Впрочем, к концу повествования стало понятно, что хотя описываются приблизительно одни с «Обителью» времена и в чём-то схожие обстоятельства (плюс все последующие времена и обстоятельства, которые ничуть не легче) – тупое животное выживание не является смыслом и сутью этого законченного художественного высказывания. Ну, или не является его единственным смыслом и сутью. Поэтому о сходствах – всё.

Для верности, однако же, положил рядом с собой другие, полюбившиеся ранее произведения Попова: «Москаль» и «Идея»; и новый роман дочитывал уже вприглядку.

 

*  *  *

 

У Фридриха Вильгельмовича Ницше есть такой термин «интеллектуальная честность». Сейчас долго вспоминать, о чём это у него, но звучит благородно.

Применительно к писателю Михаилу Попову, пожалуй, будет уместнее говорить об «интеллектуальной мужественности», не в гендерном (высокий рост, борода, крепкое телосложение), а в биографическом смысле. В смысле упрямства и равноудалённости. Это олигарху хорошо быть «равноудалённым» (значит, не посадят и дадут воровать дальше), а писателю не очень. Совсем не очень (то есть и премией обнесут, и за границу на казённый кошт не отправят).

Я знаю не много современных русских писателей (то есть не знаю почти), которые бы жили исключительно писательским трудом. Тот редкий случай, когда ты – не беззаботная жена\муж (в хорошем смысле) подлинного кормильца семьи, не сидишь на должности, не служишь где-либо у смежников (филология\журналистика), а просто публикуешь романы (реже повести – так как за них совсем не платят) и живёшь на это. Как скромно сказано о Михаиле Попове в Википедии: свыше 20 романов…

Это выбор. Достойный уважения. Более чем.

 

Невеликий Украинский Хазарат

Данное качество, «интеллектуальная мужественность», хотел бы того сам Попов или нет, распространяется и на всё, что он пишет. А именно – он может себе позволить быть умнее политкорректности, язвительнее мейнстрима, унизительнее демократии и занимательнее телевизора. С тех пор, как победившая и со всеми согласная свобода мгновенно научилась давить танками всех несогласных, это качество в современной русской литературе очень востребовано. И встречается очень редко.

К примеру. Задолго до оформления на наших границах в теперешнем его виде Украинского Хазарата – отнюдь не «Великого» (как им мечталось), но от этого не менее злобного и ядовитого для соседей, Михаил Попов в блистательном романе «Москаль» наглядно и совершенно обоснованно вскрыл предательскую и (!) самопредательскую сущность «украинства» на примере целой цепочки исторически последовательных «иудиных поцелуев»: с Речью Посполитой (долго и взасос), Крымским ханством (эпизодически), Москвой (усы Хмельницкого), Швецией (при нём же, но не получилось), опять Москвой (Пётр Великий), опять Швецией (Мазепа), снова Москвой (в состав Империи и уже надолго), Германией (привет Троцкому), опять Москвой (привет альпийскому ледорубу), немножечко Польшей (привет Пилсудскому), Москвой и вновь Германией (привет Риббентропу и Гудериану), Америкой (привет Канарису с предпраздничной распродажей главарей ОУН\УНСО оптом и в розницу), снова Москвой (на полвека), опять Америкой (и немножечко, простите, опять Германией), на сегодня – пока всё…

«Вот у нас почитают Богдана и ненавидят Мазепу, а почему, собственно? Оба по натуре предатели. Мазепа стакнулся с Карлом шведским Двенадцатым, тайная переписка, то–сё, так наш Переяславский любимчик, сразу после знаменитой Рады, списался с таким же Карлом, только номер другой. И все на ту же тему — как бы Москву обмануть, на другую службу перебежать. Просто тайное стало явным чуть–чуть не вовремя. А до шведов были поляки, а после шведов — фюрер. Украины самой по себе никогда не было, и, главное, быть не может: хохол — всегда чей–то холоп! И не видит в этом ни горя, ни греха — лишь бы сытнее да безопаснее!..»

 

В романе «На кресах всходних» писатель задумывается уже о менталитете западноруссов (или, как привычнее – белорусов). И это настораживает. Потому что предыдущему, постмодернистскому (куда ж без этого?) и водевильному (так Украина ж!) «гопаку со стрельбой» над бездной в романе «Москаль» спустя всего пять лет после выхода книги было суждено обвалится в совершенно реальную, первобытную и кровавую стихию украинства, с её убийственным и самоубийственным разгулом на Востоке, у врат Донбасса, да и в целом на всей территории нынешнего Украинского Хазарата (он же – Киевский каганат).

Поэтому за душевный строй нашего стратегического и естественного\единственного союзника на западных рубежах становится как-то тревожно. Роман Попова этой тревоги не убавляет. Самое забавное, что первыми по поводу романа встревожились самостийные жители Соединённых штатов Америки из рядов национально определившейся и эмоционально оперившейся белорусской оппозиции. Она же – местами – интеллигенция. Тут немного мудрёно, я и сам не до конца понимаю, но они, живя там, очень волнуются за то, что у нас тут. Иногда даже здесь. Но очень.

Так не успел автор даже до конца саморазоблачиться в романе, как уже зазвучали «голоса». Вот проживающий в США белорусский оппозиционер Зенон Позняк не обинуясь диагностирует: «Появилась даже «художественная литература» (Михаил Попов), где белорусы грубо показаны такими недочеловеками, примитивными и отсталыми, а белорусское государство – недоразумением».

Так ли это?

Великая Жмудь

У каждого исторического народа есть свой богатырский эпос. У немцев – это Зигфрид, у скандинавов – Сигурд, у французов – Роланд, у американцев – Человек Паук.

У русских же, как известно, это три богатыря. Вы никогда не задумывались – почему все они великороссы? Илья Муромец из Мурома, Добрыня Никитич из Господина Великого Новгорода, Алеша Попович – из Ростова Великого. И никого – из черниговских лесов или херсонских степей. Там в лучшем случае, как писал Тургенев: «сидит по пид горою козак Наливайко». Такое положение дел в Украинском Хазарате недавно сочли даже оскорбительным и попытались прописать былинного Илью Ивановича на батькивщине, но, как представляется, с Наливайкой всё же надёжнее…

Так вот, если представить, что некая древняя эпическая тень восстаёт от припятских болот или выходит из Беловежской пущи – это и будет Великая Жмудь. С накинутой на плечи волчьей шкурой, нескладно высокий и мрачный, наводящий страх на округу… встречайте – пан Ромуальд Порхневич, хозяин здешних мест, собственной персоной. Один из главных героев романа «На кресах всходних». Отец Витольда, другого главного героя. Кстати – название романа переводится с польского как «На восточной окраине». То есть – на восточной окраине Польши. Именно так поляки исторически воспринимали земли нынешней Белоруссии.

Польско-американская белорусская оппозиция благоразумно предпочитает об этом не вспоминать, а ведь предки-то страдали. В романе Попова комплекс недопольскости (то есть недоевропейскости) мучает не только сомнительных белорусов Порхневичей, но даже теоретика белорусского национализма несомненного пана Норкевича.

По поводу недоевропейскости как-то даже неудобно напоминать, что саму Польшу немцы вообще-то издавна называли «медвежий угол Европы». Хотя и самих бошей, то есть немцев, у французов, например, принято изображать в качестве грубых прусских варваров. Что, в свою очередь, не мешало уже римлянам тех же франков (а до того галлов) считать настоящими дикарями, недавно слезшими с деревьев. Да и вообще Европа по мере удаления от Рима становится всё менее и менее отчётлива. И это – если не вспоминать, что древние греки думали о воинственных римских варварах, несчастных копиистах великой греческой культуры!

Хотя, по правде сказать, и в разных областях самой Греции всё было не так однозначно…

Пожалуй, только англичане в этом вопросе, как и во всех остальных, держались особняком и отсиживались на острове, считая себя, и не без оснований, больше американцами, нежели европейцами.

Так вот – вопрос «недопольскольсти» белорусов (а следственно – вопрос «польскости» вообще) на страницах романа изучается достаточно основательно. Перед нами проходит череда самых разных польских типов – от поручика и пивовара до многочисленных ксёндзов и (отдельным светлым пятном) прекрасных панёнок. С полицаями и партизанами включительно. В итоге хочется перекреститься по православному чину и произнести: слава Богу, отвалились! Будем надеяться, что «кичливый лях» (по Пушкину) навсегда отвалился от тела русской государственности, напитавшись соков и «угревшись под тёплой медвежьей полостью империи», как пишет Попов.

Потому что уже на протяжении тысячи лет (начиная со спонсора первого русского революционера Святополка Окаянного – польского короля Болеслава Храброго и до римского понтифика Иоанна Павла II) никто так не гадил России, как Польша. По 1991-й год и развал СССР включительно (началось-то с развала Варшавского блока и «Солидарности»).

 

«Кровь – великое дело…»

Следующим типом, который подробно изучается писателем, стал собственно западнорусский (белорусский) тип землероба по преимуществу. Фигуры этих землеробов у Попова, согласимся с заокеанскими критиками, не такие яркие и выпуклые, как южноруссы (сиречь украинцы) в «Москале». Но и не такие водевильные. Серьёзнее, мрачнее, упорнее. Помимо природных панов Порхневичей, которые даже в партизанском отряде остаются панами и хозяевами поверх присланных Москвой комиссаров и начштабов, хотелось бы остановиться на довольно сложном женском образе – дочери Витольда Янине.

Здесь Попов безжалостен – он берёт юную красавицу и ведёт её через все круги своего мрачноватого повествования: через запретную любовь (как выясняется в конце – кровосмесительную), коллективное изнасилование рыцарями Третьего Райха, детоубийственное избавление от плода этого изнасилования, увечье от рук молодой еврейки, батрачество, нищенство, воровство…к тихому послевоенному доживанию с воссоединённым братом Вениамином.

Почему она так важна для понимания романа? Да потому что Янина зеркально отражает еврейскую сироту, которую сама же практически и удочеряет: Сару. Обязанная ей спасением от полицаев, куском хлеба (иногда даже ворованным) и всем-всем-всем, Сара в мгновение ока всё это забывает и бросается по голосу крови к первой увиденной ей еврейской женщине – пусть уже и выведенной на расстрел.

Вот так и Янина – спустя много лет с несказанным счастьем воссоединяется с отсидевшим за коллаборационизм братом, потому что – кровь. Хоть и пострадала за него (в нравственной системе, где «око за око» и безвинная сестра – ответчица за брата), и осталась с уродством на всю жизнь.

Это – главное, что может ответить Михаил Попов заокеанским и доморощенным критикам. Да – существует сильный западнорусский (белорусский) субэтнос, с чувством единства крови и судьбы не слабее еврейского, но – нет и не может быть у него полноценной государственности, отдельной от русской. Так же как и у южнорусского (украинского) субэтноса. Нравится вам, нет ли – это уже вопрос получения правозащитных грантов и той самой «интеллектуальной честности», о которой говорил Ницше.

 

Змееборец

…Михаил Попов иногда видится мне одиноким всадником с копьём, выехавшим на дракона, только вместо дракона обступила его, вьётся вокруг – червь неусыпающая, вот и разит он её, где копьём, где копытом. Причём не всегда поймёшь, чьим копытом. То есть понятно, что не своим. Но помимо коня, как мы знаем, копыта бывают у разных существ, порой даже очень сомнительных и метафизических.

Об этом в романе у Попова говорится: «Всё равно, что воевать с чёртом против сатаны», то есть с большевиками против Гитлера. Мысль небесспорная, но копыта мелькают.

Что же это за червь неусыпающая, которую и топчет, и колет наш писатель? Сказать, что пошлость и недоумие – не сказать ничего и в то же время сказать всё. Человеку умному, с ясным знанием истории – современность скучна, слишком неповоротлива, косноязычна. Убивать не убивает, а жалит ежедневно.

В этой скучной борьбе – и ошибки с неточностями получаются мотивированные, лишь бы не штамп, лишь бы не пошлость. Именно отсюда вываливается летящий на бреющем полёте «Фокке вульф 190» («истребитель» уточняется в романе) в небе Белоруссии в июне 1941 – лишь бы не надоевший по всем фильмам и книгам «Мессершмитт» (хотя первые «фоккеры» появятся на Восточном фронте только поздней осенью). Отсюда и многочисленные «пулемётные ленты» к дисковому пулемёту Дягтярёва (лишь бы не набивший оскомину «Максим»). Отсюда же – и празднование Победы утром 8 мая 1945 года (хотя приказ по войскам будет 9-го утром)…

Но это, как говорится, мелочи, детали (хотя в них кто-то, не помню кто, говорят, и кроется).

Я благодарен Михаилу Попову уже хотя бы за то, что вместе с его героями прошёл боевой путь моего отца (отсюда и внимание к деталям). Отец служил в 15 стрелковом полку (дислоцировался в Высоко-Литовске) 49 Краснознамённой стрелковой дивизии, полк стоял по Бугу непосредственно на границе. Утром 22 июня они приняли на себя первый удар Вермахта, с боями отходили через Беловежскую пущу (командир полка К.Б. Нищенков стал командиром партизанского отряда в Беловежской пуще) в направлении Волковыска (вокруг которого как раз и происходит действие романа Михаила Попова) и Пружан. Сама дивизия просуществовала с 22 по 28 июня 1941 года, печально знаменитый «Белостокско-Минский котёл».

Как говорится, бывают странные сближенья…

Чего мне не хватило в новом романе Михаила Попова, так это Идеи. Не идей (их-то полно, часть мы даже успели рассмотреть), а именно «Идеи» – той пронзительности, той сокровенности, с какой Михаил Попов написал повесть о наших матерях. Скажу хуже (признавая всё жанровое разнообразие и протчая, и протчая) – мне этого теперь всегда будет не хватать!

Потому что никаких других задач у подлинной литературы, кроме экзистенциальных – нет. Литература (даже великая) никого не может сделать лучше – Гитлер знал Гёте, а Гиммлер читал Ремарка, Ленин штудировал Толстого, а Троцкий лично слушал в «Бродячей собаке» Гумилёва. И что?

Но подлинная литература может выдернуть человека из потока жизни (политики, болтовни, бизнеса), и хотя бы на секунду поставить его перед самим собой – перед чувством вины и смерти, таким, какой он есть.

И Михаил Попов это умеет! Как говорится – нечего было приучать.

Автор рецензии: Алексей Шорохов, «День литературы», 15.02.2017, zavtra.ru/blogs

Сам роман можно прочесть здесь: grodno-best.info/nasledie/tak-byilo/na-kresah-vshodnih-roman-hronika

При использовании материалов сайта обязательна прямая ссылка на grodno-best.info

1 КОММЕНТАРИЙ

  1. Цитата – это фраза какого-либо автора из его материалов или же только чьё-либо суждение из интервью. Свои истоки слово цитата берёт от латинского слова citatio, то которое включает в себя несколько значений. К примеру в юридической латыни подобное выражение трактуют как “доказываю правоту”. Это значение представляет первостепенную функцию цитирования: основываясь на чьё-то воззрение, цитата приходить на помощь мотивировать личную точку зрения или упомянуть подтверждения в пользу той или иной догадки. В русском языке слово “цитата” стало появляться в 1820-х годах, а в разнообразных словарях и того позднее.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Загрузка...